Когда тьма поглотила его, Люктериус почувствовал, как будущее тает, словно воск в жаркий день, стекает сквозь его пальцы и навсегда исчезает в пыли.

Он потерпел неудачу.

Эпилог

Заключенного пробудил от того, что спустя год лишь с большой натяжкой можно было назвать сном, шёпот за воротами. Он обернулся, чтобы посмотреть на своих товарищей. Гаттус был сломлен уже несколько недель. Он перестал разговаривать месяц назад и теперь просто сидел, обхватив колени, покачиваясь взад-вперёд в полной тишине. Прошла почти неделя с тех пор, как он ничего не ел, и его тело было на грани обморока, пока он не замедлил покачиваться до прерывистой дрожи. Овидий был в ярости. Конечно, он казался сумасшедшим, когда его привели почти год назад. Он действительно оторвал ухо стражнику зубами, когда его силой тащили к частоколу. Но он начал… ну, по-другому и не скажешь… пожирать себя. Он откусывал себе конечности, а у проклятых галлов, даже если бы им было до этого дело, не было блестящих греческих медиков, способных справиться с такими вещами. Их целителями были друиды, которых, похоже, не слишком заботило здоровье римских пленников. Раны Овидия гноились, и хотя он казался здоровым, даже если бы сошёл с ума, он бы долго не протянул, поскольку гниль проникла в его тело. Единственным сильным оставшимся был Дуорикс, кавалерист-ремий, который, казалось, встречал каждый день с таким стоическим спокойствием, что только его пример поддерживал пленника.

Когда их впервые согнали вместе, их было больше тридцати. Теперь осталось четверо. Заключённый забыл своё имя полгода назад – его всё равно никто здесь не знал.

Но шум был интересным. В нём был тон, который заключённый узнал по другим дракам. Звук крайней безнадёжности – звук проигравшего. Почему-то, учитывая, что это были его тюремщики, этот тон показался ему одновременно нелепым и совершенно смешным. Он рассмеялся.

Овидий рассмеялся вместе с ним, но это было неудивительно. Овидий смеялся над всем, даже когда обкакался – особенно когда обкакался. Но Дуорикс, похоже, совершенно независимо от него уловил то же самое и посмеивался про себя.

Раздался стон, скрежет, и ворота лесного комплекса распахнулись. Заключенный попытался что-то разглядеть сквозь вонючую дымку и мух, собравшихся вокруг гниющей еды – не всё, что давали, было достаточно свежим, чтобы есть; человеческие отходы – ни уборной, ни ведра, туалет находился там же, где пол и кровать; тела – мёртвых убирали всего раз в неделю, а здесь всё ещё оставались два гниющих легионера.

Галлы теперь кричали. Что они говорили? Заключенный немного выучил галльский язык за время своего пребывания здесь, хотя за время уединения он уже заржавел, и он понятия не имел, что они говорят, но в их голосах слышалась злость и отчаяние. Один из них указал на выживших, сделал двумя пальцами жест, изображающий шаг, а затем указал за ворота.

Должны ли они быть казнены?

Это сделал ручной друид Кадурчи...

Много лет назад пленник разговаривал с одним-двумя не столь ярыми друидами из племени эдуев и ремов, и они были умными, духовными, красноречивыми людьми. Но когда они считали тебя врагом, всё менялось. Из эрудированных пастырей народа они превращались в мстительных, гневных маньяков, жаждущих пыток. Он всё ещё помнил, как схватили Манлия. Пленники чувствовали запах его готовящейся еды, хотя он всё ещё кричал. Узник содрогнулся.

Но он двинулся по команде. Любое продвижение, даже до Элизиума, теперь было желанным. Ведь скоро останутся только он и Дуорикс, и он чертовски хорошо знал, что сломается первым. Лучше умереть, чем оказаться ни с чем при последнем подсчёте. Овидий пытался яростно атаковать галлов, проходя мимо них, но наконечники копий с трудом удерживали его на месте.

Всех четверых вывели на улицу, и, судя по всему, к их текущим передвижениям относились с большей осторожностью, чем при их поимке и заключении в тюрьму, а также при перемещении из одного оппидума в другой.

Наконец один из них, явно командовавший, начал выкрикивать приказы своим людям, и пленный понял, что их язык возвращается к нему. Он снова прислушался. Им предстояло выстроить пленных.

«Гаттус – римский легионер», – прохрипел один из них. Гаттус, не говоря ни слова и едва держась на ногах, побрел вперёд. «Он может умереть прежде, чем мы доберёмся до дна», – сказал галл своему другу. Что ж, пленник мог разобрать, пожалуй, каждое четвёртое слово, но он мог дополнить пробелы, чтобы понять суть.

«Если он упадет, вам придется его нести», — без всякого юмора рявкнул вожак.

«Овидий – римский легионер».

«Это я. Марк Овидий, господин и на поле, и в постели. По крайней мере, так мне сказала твоя шлюха-мать!» Овидий разразился хохотом, пока стражник не ударил его в живот древком копья, отчего тот согнулся пополам.

«Прекрати», — сказал его друг. «Не порти важные товары».

«Дуорикс – предатель Реми». Дуорикс едва заметил мужчину, высоко подняв подбородок и голову, когда тот выстроился в строй.

Заключенный ждал, затаив дыхание.

«С этим всё в порядке?» — спросил тюремщик. «У него странный цвет кожи».

«Это навсегда. Он был таким же, когда его привезли».

Первый мужчина пожал плечами,

«Карбон – центурион римский».

Ах да… так его звали.

* * * * *

«Я не знаю, чествовать тебя, поддерживать тебя или выбить тебе к чертям зубы за то, что ты заставил нас все это время думать, что ты мертв», — фыркнул Атенос, когда Карбо залпом осушил сильно разбавленное вино, словно это была последняя фляга в мире.

« Проведи год с Кадурчи и посмотрим, как ты себя чувствуешь, большой галльский осел».

Атенос громко рассмеялся. «Мне очень жаль, что Фронтон не может тебя принять. Я отправлю ему сообщение, хотя всё ещё жду ответа на своё предыдущее. Это сделает его год удачным. Мой тоже, потому что теперь я смогу снова стать обычным центурионом. Примус Пилюс — настоящая заноза в заднице. Слишком много писанины и административной работы, на мой вкус».

«Не торопись спускаться в строй», — кашлянул Карбо, и это на какое-то время отвлекло его. Он всё ещё чувствовал себя ужасно слабым. Наконец, когда припадок утих, он ухмыльнулся. «Возможно, я на какое-то время выпаду из игры. Возможно, я вообще никогда не смогу к ней вернуться. Год такой жизни разрушит весь твой мышечный тонус. Я бы, пожалуй, поискал что-нибудь поинтереснее, например, должность префекта лагеря или главного интенданта, если удастся уговорить генерала. Пока можешь оставить себе свой особый мундир».

Крик со склона пронзил тихий вечер, и Карбо нахмурился. Десять ударов сердца спустя раздался ещё один крик. Ещё один. Ещё один. Когда крик продлился достаточно долго, и Карбо перестал считать, он жестом указал на Атеноса. «Что это ? Казни?»

«Это, сэр, мягкий тон снисходительности Цезаря».

'Что?'

«Каждый крик — это отсечение кисти руки-меча Кадурчи.»

Карбо поднял бровь. «Сколько?»

«Все они. Все, кто восстал против нас – все мужчины боеспособного возраста, которые были в Укселлодуноне. Они все должны жить, заметьте. Громкие крики, которые вы слышите, – это не крики отрубленных рук. Это капсарии прижигают обрубки горящей смолой. Цезарь не хочет, чтобы кто-то из них погиб. Он хочет, чтобы они все вернулись домой и разнесли весть, рассказали всем, что произойдёт, если поднять знамя восстания».

Карбон медленно кивнул. «Цезарь всегда устраивал грандиозные представления».

Глухие шаги прервали их разговор, и оба мужчины обернулись, увидев Варуса, командира конницы, бегущего к ним.

«Это правда, — сказал мужчина с ухмылкой. — Я бы не поверил, если бы не видел собственными глазами. У тебя, должно быть, конституция Цербера, мужик».

Карбо слабо отдал честь.

«Очень рад снова видеть вас, центурион. Рад видеть, что этот вечер принес хоть что-то приятное». Он поморщился от звука очередного расчленения и повернулся к Атеносу. «Цезарь хочет, чтобы первая центурия Десятого легиона взяла под контроль очень особенного пленника».

Атенос нахмурился, задавая вопрос, а командир конницы усмехнулся.

«Наши друзья-арверны только что привезли довольно удручённого Луктерия, пристегнутого к лошади. У Цезаря, вероятно, есть особый план против этой занозы в боку, но он не хочет, чтобы эта скользкая личинка снова ускользнула. Ваша центурия – лучшие ветераны – спешит на помощь».

Лицо галльского центуриона стало серьёзным. «Он нас не пройдёт. Я слышал, что гонцы прибыли сегодня днём, сэр. Можно узнать что-нибудь от Фронтона?»

«Ничего», — пробормотал Вар, выглядя смущённым. Несколько недель назад он отправил гонца в Массилию с новостями о походе, но ответа не получил. «Но пришли другие новости, и они хорошие. Лабиен, похоже, полностью разгромил треверов. По словам трибуна, написавшего послание, это похоже на традиционную победу Лабиена. Он понес очень мало потерь, убил поразительно мало врагов, но всё же сумел полностью подавить их мятежный дух. Из этого человека получился бы хороший консул, хотя нам его будет не хватать».

«Так вот и всё?» — пробормотал Карбон. «Галлия мирная?»

«Похоже на то», – ответил Вар. «По крайней мере, Цезарь так считает. Нам не известно о новых очагах восстания, и в каждом регионе присутствует римское присутствие. Цезарь говорит о вознаграждении и наших галльских союзников, особенно ремов. Ходят даже слухи о предоставлении им гражданства. Представьте себе ремов – граждан Рима. В любом случае, полководец уже говорит о зимних квартирах, но, поскольку ещё только конец лета, он планирует отправить небольшой отряд в Аквитанию до окончания кампании. Возможно, там не будет никаких проблем, но он хочет убедиться, прежде чем обращаться в сенат. К тому же, похоже, когда молодой Красс был там несколько лет назад, он подумал, что это может быть богатая и плодородная страна, а её до сих пор плохо исследовали».

Атенос вздохнул. «Надеюсь, легионы понадобятся и в следующем году. Я пока не готов управлять гостиницей в Агединке или фермой близ Бибракты. И всё же, когда Цезарю придёт время вернуться в Рим и занять консульство, никто не сможет ему в этом отказать. Он создал провинцию . Земли племён каким-то образом стали Галлией, а Галлия каким-то образом стала частью республики. Когда он расселит ветеранов двенадцати легионов, это место наконец-то станет цивилизованным, и с таким успехом за плечами Рим покорится ему».

«Тем более, что большую часть он уже купил, — со вздохом заметил Вар. — Рим быстро превращается из идеала в товар».

* * * * *

Луктерий чуть не упал, когда его втолкнули в римский частокол, но он устоял на ногах и высоко поднял голову. Ноги его всё ещё были негнущимися и неуклюжими от долгого пребывания привязанным к спине лошади, а также от синяков, оставшихся после трусливого нападения предателей-арвернов на Немос. За ним с грохотом захлопнулись ворота. Здесь было заточено, наверное, три десятка человек, предположительно, за то, что они были самыми ярыми антиримлянами, знатными и опасными из пленников Цезаря. Это ещё могло сослужить ему хорошую службу. Он слышал рассказы, пока его тащили по лагерю – проконсул добился отсечения руки у всего своего войска. Однако здесь не было никаких следов расчленения. Горящие, полные ненависти глаза обратились к вновь прибывшему. Здесь были воины и знатные люди, всё ещё в браслетах, хотя и безоружные и без кольчуг. И огонь в их глазах мог быть полезен. Он всё ещё сможет освободиться с помощью этих людей. Но сначала ему нужно было разрешить одну сложную конфронтацию.

«Где Дрейпс?» — спросил он других заключенных.

Две или три руки указали куда-то, и взгляд Люктериуса, следуя за пальцами, увидел в углу кучу изорванной плоти и костей. Мужчина был явно мёртв, хотя Люктериус не мог решить, хорошо это или плохо. «Что случилось?»

«Уморил себя голодом», — проворчал один из мужчин.

Луктерий выпрямился. «Значит, у него оказалось меньше мужества, чем я думал. Но мы другие. Мы – кадурки, арверны, карнуты и другие великие имена. Люди из племён с тысячелетней историей битв и чести. Мы никогда не преклоним колени и шеи перед Римом. Пойдёмте, братья, и мы составим план побега, где мы сбежим и перегруппируемся».

Он не ожидал бурных оваций, но хотелось бы чего-то позитивного. Вместо этого его встретила гробовая тишина и хмурые взгляды.

«Не унывайте, братья, — уговаривал он. — Верцингеторикса освобождают из римской тюрьмы прямо сейчас, и это ещё далеко не конец. Я — Луктерий из Кадурков, который возглавлял…»

«Мы знаем, кто ты», — прорычал один из воинов.

«Тогда мы…»

«Ты — мерзавец, который убедил нас, что мы ещё можем победить, а потом бросил нас на произвол судьбы. Ты — мерзавец, который снова привёл нас к поражению и смерти. Ты — человек, который обрёк Кадурков на пламя подземного мира. Всё это — твоя вина, Луктерий. Всё это — твоя вина».

Люктериус нахмурился, отшатнувшись от этих слов.

«Теперь послушайте…»

Но три десятка мужчин уже поднимались, словно шатающиеся мертвецы из могил Алезии, сжав кулаки и сверкая глазами. И они приближались к нему.

«Все, что я сделал, я сделал ради блага людей всех наших племен», — заикаясь, пробормотал он.

«Скажи это королю мёртвых, когда встретишься с ним», — рявкнул первый попавшийся навстречу человек и взмахнул кулаком, словно мешком, полным острых камней, отчего тот пошатнулся и упал на одно колено. Однако опомниться он не успел, как кто-то позади него наступил ему на ногу и сломал ей ногу. Люктерий с криком упал на землю, когда на него обрушился шквал кулаков и ног. Откуда-то в этом шквале появился спрятанный самодельный деревянный нож. Он пронзил несколько органов дюжину раз, прежде чем нашёл сердце и, наконец, покончил с Люктерием, архитектором восстания, и его мечтой о свободном мире.

* * * * *

Триклиний виллы Путеолов был полон, как никогда много лет назад. Фронтон, всё ещё тяжело дыша из-за медленно заживающей раны на боку, сидел рядом со своими недавними спутниками: Аврелием, чья рука была привязана к груди и шипела при каждом движении; Бальбом, с бинтами на голове, которые он постоянно ковырял и царапал здоровой рукой, будущее второй руки было всё ещё неопределённым; Биориксом, с бинтами на каждой конечности и часто подверженным приступам потери памяти; и Кавариносом, отмеченным несколькими шрамами, но в целом невредимым, по крайней мере, физически. Арверн согласился отправиться на юг, в Путеолы, вместе с остальными, несмотря на то, что после болезни его разговоры в основном вращались вокруг его страстного желания найти новый мир, где всё было незнакомо. Он заказал билет в Галатию у купца из Неаполя, который должен был отплыть в иды этого месяца, и Фронтон ежедневно пытался его отговорить, но пока безуспешно.