Сердце римлянина опустело. Его тесть! Ярость наполнила его, даже когда предводитель Сынов Тараниса обрушился на него, словно бог войны. Фронтон взмахнул клинком, и охотник Кадурчи легко отразил удар, но ярость Фронтона грозила взять верх, и его кулак врезался в скрытое маской лицо Молакоса. Он почувствовал, как сломался палец, но также и треснула маска. Когда странное, бесстрастное лицо исчезло, оставив Фронтона смотреть на осколки этого ужасного лица, последний барьер рухнул в сознании Фронтона, и впервые за много лет он позволил битве полностью овладеть собой, сдавшись кровожадному зверю, что жил подавленно внутри каждого прирождённого воина.

Молакос был хорош, и, возможно, предался той же ярости, что и он сам. Даже в бездумной ярости, охватившей Фронто, он осознал силу своего врага, когда двое мужчин бешено набросились друг на друга, каждый удар был пронизан слепой яростью и жаждой битвы. Лезвия мечей сталкивались и звенели, и оба мужчины получали удар за ударом, не обращая внимания на кровь и жгучую боль в своей ярости. И вдруг Фронто двинулся. Он обхватил свободной рукой горло другого человека и сжал его со звуком ломающихся более тонких костей шеи. Не понимая, кто это, его клинок все еще рубил Молакоса, но они двигались, сражаясь. Незамеченные, они отступили через дверной проем к камерам.

Теперь не было времени обращать внимание на чужую схватку. Он и Молакос сплелись в танце смерти. Он почувствовал агонию, когда что-то пронзило его бок, но осознание настоящей раны не остановило его. Он услышал крик снаружи, в главной комнате, и смутно узнал в нём крик Биорикса.

«Легат!»

Голова Фронтона прояснилась. Каким-то образом, подобно тому, как приказ «ad signum» инстинктивно привлек внимание бывших легионеров, использование его прежнего титула пробилось сквозь шум и суматоху, боль и ярость и вытащило Фронтона из бездны.

Молакос всё ещё сражался с ним, но Фронтон в своём неудержимом гневе ранил предводителя Сынов в трёх или четырёх местах. Тёплая, липкая жидкость стекала по боку и ноге Фронтона, и по одному количеству крови он понял, что рана в боку серьёзна.

Он моргнул, продолжая отчаянно отбивать клинок Молакоса своим мечом, и посмотрел по сторонам, пытаясь определить источник крика.

Начальник стражи теперь тоже находился в этой комнате, и попал в серьёзную беду. Друид, лицо которого было покрыто кровью от раны на голове, всё оттеснял и оттеснял стражника, пока тот не оказался прижатым к прутьям камеры, чем и воспользовался его сокамерник.

Прошёл год с тех пор, как Фронтон увидел Верцингеторикса из Арвернов, короля Галлии и предводителя мятежников. Месяцы не были для него пощадой. Некогда высокий, крепкого телосложения мужчина с ослепительными глазами, гордым лицом и развевающимися волосами превратился в сгорбленное, худое, спутанное существо, покрытое грязью и с бородой до пояса. Но вся оставшаяся в его руках сила теперь была зажата на шее стражника.

Пока тот отчаянно отбивался от друида, пленённый король извивался, задыхаясь. Пока стражник хрипел и хрипел, кто-то рядом с Фронто дерзко взмахнул мечом, заняв место умирающего римлянина.

Каваринос.

Фронто увернулся от очередного удара Молакоса и пошатнулся, сломанная нога подкосилась в самый неподходящий момент. В камерах повисла странная тишина, нарушаемая лишь приглушенными стонами и хрустом раненых и умирающих в главном зале, да изредка доносившимися лязгами и хрустом продолжавшейся где-то драки.

Друид отступил, и Каваринос внезапно оказался в центре комнаты, вне досягаемости камер, в пространстве вокруг него. Даже Молакос, всё ещё отражая редкие удары Фронтона и нанося собственные, но не слишком пылкие, больше внимания уделял жуткой картине, чем собственному бою.

Бывают моменты, когда великие игры богов находятся на грани, и исход может быть любым. В такие моменты мир затаивает дыхание, и даже смерть кажется ничтожной по сравнению с чудовищностью момента. Игральные кости богов качаются на грани, ожидая, когда гравитация опустит их и объявит победителя.

Фронто снова почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, когда он отступил назад к решетке пустой камеры позади него, освобождаясь от Молакоса.

«Что ты делаешь, брат?» — хрипло прошептал Верцингеторикс из камеры.

«Этому нужно положить конец», — сказал Каваринос, и сердце Фронто екнуло от ноток мольбы в его тоне.

«Всё может быть так, как мы задумали», — прошипел король. «Остался один римлянин. Убей его, Каваринос, кровь от крови моей, и мы уйдём отсюда».

Арвернский дворянин в центре комнаты опустил клинок, и Фронто ощутил прилив холодной паники, увидев, как меч Кавариноса опустился, пока его острие не коснулось пола.

«Я не могу убить его, мой король, так же как я не могу убить тебя».

«Тогда ты мне больше не товарищ и не соотечественник. Ты не арверни…»

«Эти слова не могут ранить меня сейчас, мой король. Я знаю эту истину уже больше года».

Друид шагнул вперед, подняв клинок, но король махнул ему рукой, и он замер на месте.

«Мы победили, Каваринос. Молакос, самый почитаемый охотник нашего времени, гордо стоит перед нами, а Лугурос, наш друид Герговии, человек, который представил тебя и твоего брата богам в день твоего первого именина, освободит меня. Мы победили здесь, и когда мы вернёмся в родные земли, римляне пожалеют о том дне, когда оставили меня в живых, и проклянут имя Алезии».

Каваринос ещё не отвернулся от друида, чтобы взглянуть на своего короля, и, когда он это сделал, Фронтон неожиданно проникся сочувствием к другу. Драка в тюрьме была ничтожной по сравнению с войной, разгоравшейся за кулисами арвернианского дворянина. Борьба там была для него невыносимой. Фронтон почувствовал, как участился пульс, и откашлялся. «Каваринос…»

Арверн взглянул на него, и тревога в этом взгляде была ощутимой. Затем он повернулся к королю в своей камере. «Я ненавижу это, мой король, правда. Но если Молакос победит, ты затянешь бесполезную войну, в которой мы не сможем победить, и погибнет ещё миллион мужчин, женщин и детей из племён. А так, нашим землям потребуются поколения, чтобы восстановиться». Он повернулся к друиду Лугуросу. «Когда ты был в Герговии во всей своей славе, и мы, дети, слушали твои слова, словно они лились из уст богов, ты учил, что жертвы приносятся ради блага всех людей. Что ж, теперь благо людей означает мир, любой ценой. Любой ценой. Разве ты этого не понимаешь?» Он повернулся к королю. «И эта сегодняшняя жертва двойная. Твоя голова и моя душа».

Друид снова шагнул вперёд, и остриё его меча угрожающе заплясало у горла Кавариноса. «Если мы не сможем тебя убедить, тебе придётся умереть вместе со своими римскими друзьями. Мы победим, с тобой или без тебя».

Фронтон попытался двинуться, но был слишком медлителен из-за сломанного пальца, сломанной ноги и истощающей силы кровопотери в боку. Молакос оказался быстрее, его собственный клинок взмыл вверх и блокировал движение Фронтона, отбив его меч, прежде чем упасть ему на грудь. Одно сильное нажатие на этот меч – и сердце Фронтона будет пронзено. И всё же Молакос стоял, прикованный к происходящему перед ним. Фронтон понял, чего ждёт ужасно изуродованный охотник – чего ждут друид и король. Фронтон был теперь беспомощен. Как и арверн. Каваринос либо убьёт Фронтона, либо сам погибнет от клинка друида.

Каваринос повернулся к нему, и в его глазах читалась ужасная, полная отчаяния мольба. Фронтон почти мог прочитать эти слова. « Убей меня» , – говорил этот взгляд. «Положи конец этому» . Клинок арверниана взмыл вверх, дрожа, к лицу Фронтона, острие меча друида всё ещё угрожающе приближалось к его шее. Каваринос сделал шаг. Затем ещё два. Остриё его меча приблизилось к Фронтону, в то время как друид следовал за ним, не выпуская клинок из рук.

«Не делай этого, Каваринос. Ты сильнее этого».

Блестящий кончик меча арверниана уперся прямо под подбородок Фронтона. Тот сглотнул. Фронтон не осмелился сделать то же самое, несмотря на сухость во рту.

Он почувствовал зарубку, когда клинок Кавариноса пронзил плоть, и на мгновение задумался, каково это – умирать. Но это была всего лишь зарубка. Арвернский аристократ разворачивался с поразительной скоростью. В той странной замедленной съёмке, в которой сердцебиение может длиться целый год, Фронтон понял, что делает его друг, и, чувствуя, как его собственная жизнь висит на волоске, тяжело упал навзничь.

Каваринос развернулся, не опуская клинок на уровень шеи. Лугурос, друид арвернов и наставник великого короля мятежников, попытался остановить его своим мечом, но был слишком медлителен, застигнутый врасплох. Клинок Кавариноса вонзился ему в шею с правой стороны и остановился лишь тогда, когда застрял между суставами позвоночника. Нервы друида пульсировали, и меч выпал из его подергивающихся пальцев. Его голова неприятно свесилась набок, Лугурос, который целый год носил плащ Цернунна, лесного владыки, резко повернулся, чтобы с ужасом посмотреть на своего убийцу. Каваринос отпустил меч, который оставался застрявшим в шее, даже когда он пытался говорить, вместо этого сложившись и приземлившись на пол.

Фронто, лишь краем глаза заметивший это, с силой ударился об пол, боль от раны в боку была почти невыносимой. И всё же его чувства были ещё активны. Когда он ударил, его рука уже взмахнула. Гладиус, возможно, был слегка покрыт ржавчиной из-за недостаточной чистки, но его предыдущий владелец проявил старательность в то время, и лезвие было таким острым, как у любого, что видел Фронто. Клинок глубоко вонзился в ногу Молакоса чуть выше лодыжки и сломал кость ударом. Охотник кадурчи закричал, когда его нога отделилась выше сустава, оставив лишь узкую полоску плоти и мышц. Он развернулся и упал, вскрикнув.

Едва коснувшись земли, Фронтон уже рванулся вперёд, вонзаясь своим гладиусом во всё, что попадалось ему на пути: сначала в ступню, затем в лодыжку, затем в голень, бедро, пах. Клинок скользнул туда, пока рядом с мужским достоинством Молакоса не осталась лишь рукоять, а кровь из перерезанной артерии залила тунику, образовав огромное озеро, которое влилось в кровь павшего рядом друида.

Молакос кашлянул один раз, попытался что-то сказать, а затем дернулся и затих.

Фронтон вывернулся из багровой лужи и медленно поднялся на колени. Каваринос стоял над упавшим друидом, но его взгляд был устремлен на Фронтона.

«На мгновение», — выдохнул бывший легат, — «я подумал, что вы собираетесь это сделать».

«На мгновение так и было», — ровным голосом ответил Каваринос, и в его голосе не было ни намёка на юмор или остроумие. «Сегодня я наконец избавился от остатков того, чем был, и остался пустым». Он повернулся к своему королю, и Верцингеторикс, испытывая тошноту, отступил назад через свою камеру.

«Что ж, как бы опустошенно ты себя ни чувствовал, моя нетронутая душа и внутренности благодарны тебе», — пробормотал Фронтон, с трудом поднимаясь на ноги и все еще сжимая в руке алую, липкую рукоять старого гладиуса.

«Все кончено», — тихо сказал Каваринос.

«Возможно, — поправил Фронто. — Там могут быть выжившие».

«Не это. Не битва. Мой мир … Мой мир погиб, Фронтон. Племена обречены. Это предсмертный хрип земли, которую вы зовёте Галлией, здесь, в этой комнате. Мир уже никогда не будет прежним. Я уже никогда не буду прежним».

«Ты сделал то, что должен был. То, что ты считал правильным. Есть среди нас те, кто снова и снова сражался с твоим народом, кто видит ценность в совместном будущем. Галлия и Рим, строящие нечто лучшее, чем и то, и другое. Лабиен предполагал это много лет назад, когда мы сражались с белгами, и тогда мы думали, что он просто спит, но, оглядываясь назад, я подозреваю, что он опередил своё время».

В комнате воцарилась тишина, лишь стоны и глухие удары раненых снаружи напоминали об их мыслях.

'Я должен идти.'

Фронто моргнул. «Сейчас? Где?»

«Куда угодно. В Галатию, наверное. Как только меня унесёт течением».

«Тогда у тебя будет время на последний ужин с нами». Фронто пересёк комнату и похлопал Кавариноса по плечу, морщась от боли в боку. «А пока пойдём посмотрим, жив ли ещё кто-нибудь…»

* * * * *

Биорикс стоял на коленях у края комнаты, держась за бок, из которого ручьями сочилась кровь. В нескольких шагах от него на полу лежала блондинка, опираясь на одну руку. Время от времени они вдвоём замахивались клинками, хотя оба были явно измотаны и полумертвы от ран и потери крови.

В остальном же комната была домом мёртвых: тела были разбросаны по ковру, некоторые всё ещё содрогались или шевелились, стонали в последние мгновения. Фронтон почти небрежно, с презрением шагнул между трупами и вонзил свой гладиус между лопаток блондинки. Женщина ахнула, прохрипела мужское имя так тихо, что его почти невозможно было расслышать, и сползла на землю.

«Фронто!»

Он обернулся, увидел, что Каваринос машет ему рукой, и встал между телами, уважительно кивнув Биориксу.

Его сердце подпрыгнуло, а затем загремело.

Каваринос помогал одному из раненых.

Бальбус закашлялся и поморщился.

«Фортуна, красавец ты мерзавец», — ухмыльнулся Фронто, поспешив к нему.

Его тесть был бледен как смерть, на лбу у него красовалась шишка размером с куриное яйцо, окрашенная в чёрно-лиловый цвет. Рука, сжимавшая меч, была багровой и мокрой, но старик, ветеран многих войн, точно знал, что делать. Прежде чем разорванная артерия обескровила его, он сорвал шарф и так туго обвязал им верхнюю часть руки, что кровотечение остановилось. Фронтон знал, что если он промоет руку, она станет бледно-лилово-синей от недостатка крови. Он также знал, что рука почти наверняка потеряна, но жертва конечности вполне могла спасти старику жизнь.

«Думаю, нам понадобятся оба доктора, которых знала Глиптус», — пробормотал он.

«И для тебя тоже», — ответил Каваринос, указывая на Фронтона. «Ты бледен, как арвернская зима. Кто-нибудь ещё жив?»

Фронтон кивнул Бальбу, который явно всё ещё чувствовал себя слишком слабым, чтобы ответить, и встал, прохаживаясь по комнате, изредка останавливаясь, чтобы нанести удар милосердия немногим галльским рабам или стражникам, боровшимся с тягой Аида. Прокл и Агесандр замерли и молчали. Дирахес исчез.