В календы Януария Цезарь откликнулся на просьбу верных ему фракций битуригов, изгнанных мятежниками из своего племени, и повёл конный фланг Вара, собрав Тринадцатый из Аварикона и Одиннадцатый из их собственного лагеря, на запад. Колонна из десяти тысяч человек и всадников, по мнению Вара, вторглась на территорию битуригов, действуя, по его мнению, не слишком разборчиво, и за десять дней, прошедших с начала похода, пали одиннадцать таких поселений. Начальный командир кавалерии не был уверен в мятежном характере их первых целей, поскольку мало кто из них оказал какое-либо сопротивление их атакам.

Враг был настроен самоубийственно оптимистично, пытаясь устроить переворот на землях, расположенных так близко к зимним квартирам римлян. У них осталось так мало воинов, что действия римлян против них были всё равно что выставить голодных медведей против осуждённых преступников в римских увеселительных заведениях. Два легиона почти не вспотели, что было несказанно радо, учитывая, что зима всё ещё крепко держала Галлию в своих ледяных тисках, и никто из солдат не горел желанием покидать комфортные зимние квартиры и отправляться в поход ещё до наступления сезона военных действий.

Но вот они здесь.

Ланиокон – так, кажется, помнил он название этого места – гордо и непокорно возвышался на своём дерновом холме с мощными галльскими стенами, окружёнными рвами и узкими ущельями. И всё же это непокорство было в лучшем случае лишь показным. Ведь на вершине этих валов каждые несколько сотен шагов блестели наконечники копий. Пять лет назад, когда Галлия ещё была дикой и неизведанной землёй для легионов, это место ослепило бы зевак количеством сверкающего бронзового оружия и шлемов, видневшихся над бруствером. Теперь же, после восьми лет изнурительной войны, большинство его защитников были стариками и детьми, и даже их было бы слишком мало, чтобы сдержать отряд разведчиков, не говоря уже о двух легионах и кавалерийском крыле. Было почти смешно, что на протяжении многих лет каждый двадцатый всадник в этом конном отряде был выходцем из этих самых поселений битуриге, хотя теперь их преданность была тесно связана с Цезарем, который сделал их более богатыми людьми, чем могли когда-либо надеяться многие из их бывших вождей.

Ланиокон созрел для сбора урожая.

С южных полей к нему ехал префект кавалерии, на шлеме и кольчуге которого оседала ледяная роса, придавая ему странный, призрачный блеск в туманной серости. Рядом с префектом с жадностью ждали три галльских принца, командовавших местными ополчениями. И неудивительно, ведь каждый павший оппидум делал этих людей богаче и влиятельнее. Даже местные союзники знали, что срок полномочий Цезаря на проконсульском посту подходит к концу, и вскоре он вернётся в Рим. Когда это произойдёт, Галлия перейдёт под командование какого-нибудь разжиревшего политика, и всё вернётся на круги своя. Поэтому каждый, кто стремился к возвышению в этой стране, сейчас боролся за положение и выгоду, чтобы обеспечить себе лучшее будущее в стране, которая, очевидно, вскоре станет римской провинцией. А те, кто так не думал – те немногие, кто всё ещё питал надежду, что Галлия снова станет племенной страной, – будут разочарованы, лишены гражданских прав и обнищают, когда неизбежное свершится.

Битуриги в последнем оппидуме, куда они наступали, достаточно ясно видели своё будущее и передали Цезарю полдюжины человек, которые, по их словам, захватили власть, бросив вызов Риму. Шесть вождей мятежников презрительно смеялись над своими римскими пленителями и плевали в соотечественников, которые их предали, но Цезарь ответил щедростью, и этот оппидум не пострадал, если не считать расходов на питание легионов в течение ночи перед броском на запад, к Ланиокону.

Но здесь Вар, по крайней мере, был более уверен в необходимости наказания, поскольку ворота с глухим стуком захлопнулись при виде римских войск, идущих навстречу. Несмотря на то, что их гибель нависала над ними, словно тёмная туча среди бесконечной серости, они, по-видимому, решили держаться.

«Каковы будут ваши приказы, сэр?» — спросил префект, останавливая коня.

Варус снова прищурился, глядя на холм, окутанный миром душераздирающей серости.

«Кавалерии здесь делать нечего, префект. Разделите отряд на стандартные алы и распределите их по секторам за рвами и ручьями. Мы организуем внешний кордон и будем наблюдать, вдруг эта земля успела собрать несколько сотен подкреплений, чтобы отправить их. Помнишь Алезию, а?»

Префект кивнул и вздохнул. «Почему они упорствуют, сэр? Неужели они не видят, что их побили?»

Вар потёр лоб и стёр тонкую плёнку росы, выступившую на нём. «Галлы гордятся своей историей так же, как и мы, префект. Можете ли вы представить себе в такой же ситуации римский город, который просто передал бы своё наследие захватчику?»

«Полагаю, что нет, сэр. Просто это кажется таким чертовски бесполезным, простите за выражение».

Варус втянул воздух сквозь зубы. «Ещё немного, префект. Генерал считает, что главный оплот восстания находится в Аргатомагоне, примерно в тридцати милях к западу. Дальше, до земель пиктонов, в основном леса и фермы, так что нет смысла отправлять туда легионы, чтобы захватить несколько коров и какого-нибудь беззубого фермера. Мы вернёмся в казармы через неделю».

При этой мысли настроение префекта немного поднялось, он отдал честь, повернулся и начал раздавать приказы князьям, прежде чем вернуться к декурионам своего подразделения.

Одиннадцатый играл активную роль в последнем бою, в то время как Тринадцатый формировал оборонительный кордон, поэтому на этот раз Одиннадцатый под командованием Руфия разделился на когорты и образовал кольцо вокруг оппидума, внутри запланированного Варом внешнего кавалерийского кордона, в то время как Тринадцатый построился для атаки. В нескольких сотнях шагов к югу от галльского внешнего рва легион Секстия сомкнулся, пока центурионы двигались взад и вперед по рядам, тыча в грудь кольчугами и крича на случайных нерешительных солдат. Какой-то лучник где-то наверху, на валу, выпустил одну стрелу, которая изящно пролетела мимо оборонительного рва и упала в густую траву между ним и ожидающим легионом. Секстий постарался собрать свои силы далеко за пределами досягаемости стрел, но Вар признавал, что, стоя на этой стене и наблюдая за тем, как армия готовится, он бы тоже поддался соблазну.

Пока офицеры продолжали свистеть и выкрикивать, готовясь к бою, из командного пункта, где Цезарь в красном плаще что-то прошептал на ухо Авлу Гирцию, своему секретарю и доверенному лицу, выехал конь. Вар нахмурился, когда всадник направился прямо к нему, натянул поводья, осадил вспотевшего коня и отдал честь.

«Ваше почтение от генерала, сэр. Он хотел бы, чтобы вы вместе с несколькими отрядами регулярных войск последовали за Тринадцатым и обеспечили неприкосновенность Оппидума. Цезарь не хочет повторения Сидии».

Варус расправил плечи. «Полностью согласен». Четыре дня назад Сидия стала знаменательным сражением, и мятежники там сумели нанести серьёзный урон авангарду Одиннадцатого. В ответ, вопреки приказам Цезаря, солдаты ворвались туда, словно сама Немезида, обрушив свою мстительную ярость на жителей, без разбору насилуя и сжигая их. От Сидии осталась лишь тень прежнего, половина города превратилась в обугленные и дымящиеся руины.

Это не было кампанией оккупации или подавления. Эти города теперь были номинально лояльны Риму, просто их захватили несколько неблагонадежных элементов. Следовательно, Рим не мог позволить себе разрушение поселений. Легионы были здесь, чтобы освобождать, а не насиловать.

Вар махнул рукой одному из своих гонцов. «Иди и найди декурионов Окулатия, Грания и Анния. Передай им, чтобы они построили свои турмы в тылу Тринадцатого в боевом порядке». Гонец отдал честь и уехал, а Вар продолжал наблюдать ещё несколько мгновений, пока не заметил, как три кавалерийских отряда формируются, а Тринадцатый готов к наступлению. В зловещей тишине, наполнившей поле боя, пока армия ждала приказа к выступлению, командующий развернул коня и поскакал рысью по влажному, упругому дерну к своим.

Едва он добрался до кавалерийского контингента, как у бучины раздался сигнал генерала, и офицеры засвистели и закричали команды, легко перестроившись в свой пожирающий мили шаг. Вар наблюдал со своего места, как передовые отряды приближаются к оборонительному рву оппидума, и в очередной раз поразился закалённому профессионализму этих людей на передовой. Он сам участвовал в нескольких схватках не на жизнь, а на смерть, но для всадника, особенно на командном посту, всё было иначе. Это не сравнится с тем, чтобы получить щит и меч и скомандовать идти прямо на стену под градом стрел, вероятно, преодолевая непреодолимые препятствия. Требовалась особая смелость, чтобы сделать это и не дрогнуть.

Медленно задние ряды Тринадцатого пришли в движение, следуя с не меньшей доблестью, чем их товарищи в авангарде, и Вар велел своим всадникам величаво двинуться в ответ. Они двинулись вперёд, оппидум начал вырисовываться, несмотря на пологий склон, и Варус поймал себя на том, что хочет, чтобы центурионы в авангарде отдали приказ. Он видел, куда упала эта случайная стрела. Передовые, должно быть, уже в пределах досягаемости?

Несмотря на ожидание, Вар почувствовал, как сердце его затрепетало от внезапного призыва главного центуриона к «черепахе» в тот самый момент, когда они приближались ко рву. Почти в идеальном порядке передние ряды перестроились в отдельные центурии, и несколько сотен щитов с грохотом встали на позиции, образовав защитный панцирь вокруг и над воинами. Ни малейшей паузы или промаха. Галлы на валах отреагировали почти мгновенно, обрушив на наступающую армию шквал стрел. И снова Вар невольно сравнил пять или шесть десятков стрел, свистящих в воздухе, с градом стрел из тысяч стрел, обрушившихся на стены оппидума ранее в ходе кампании. В сравнении это было жалко, но на самом деле они всё ещё представляли вполне реальную опасность, о чём свидетельствовали редкие душераздирающие крики. Независимо от того, насколько хорошо обученной или эффективной может быть центурия при формировании «черепахи», неизбежно возникнут некоторые пробелы, особенно если рельеф местности диктует изменение высоты, и время от времени случайные стрелы находят эти пробелы.

Когда центурии «черепахи» достигли края оборонительного рва и начали спускаться, строй немного распался, и падающие снаряды нашли всё больше и больше целей. Вар не мог видеть происходящее со своей позиции в тылу, даже верхом, но он мог представить его себе после стольких других осад и контросад за эти годы. Те, кто падал, вероятно, увлекали за собой ещё одного или двух, и кое-где строй распадался, но как только он распадался, центурионы и их оптиосы были рядом, крича и свистя в свистки, посылая людей затыкать бреши. И действительно, мгновение спустя он увидел, как первые люди поднялись на дальний край рва и начали марш вверх по склону, их строй быстро восстановился и снова стал практически неуязвимым для снарядов.

Шквал стрел, к которому теперь присоединились пращные камни, продолжал с грохотом бить по щитам, пока легион приближался к южному валу. Вару открылся прекрасный вид на происходящее на склоне, продолжая размеренное наступление с всадниками позади. Стены здесь казались немного выше, чем в Сидии, и Вар беспокоился, что новой тактики, принятой двумя легионами, будет недостаточно для захвата вала. Его опасения рассеялись, когда раздались свистки ведущих центурионов, отдавших приказы, и передовой «черепаховый» бросился бежать, словно намереваясь снести стену оппидума.

Как они уже много раз тренировались на прошлой неделе, передовые центурии достигли стен и остановились, всё ещё сохраняя плотный строй «черепах», с поднятыми и сцепленными щитами, а задние солдаты отрядов опустились на колени, подняв щиты и образовав ступеньку ниже. По этой же команде вторые центурии, следовавшие за ними, бросились бежать, разворачивая свои «черепахи» в атаке, используя нижние щиты как ступеньку и взбираясь на шаткую крышу из щитов.

Кое-где кто-то поскальзывался, его подбитые гвоздями сапоги задевали окрашенные поверхности щитов и стремительно падали на травянистый склон. Но большинство воинов, уже натренировавшись, взбегали на крышу «черепахи» и к галльским стенам, с которыми они теперь были примерно одного роста.

Защитники запаниковали, внезапно оказавшись прямо под носом, а не у подножия высокой стены, у римлян. Некоторые из наиболее храбрых или сообразительных отбивались от нападавших несколько мгновений, прежде чем сдаться, но многие просто отступили в ужасе, не зная, что делать теперь, когда их оборона, по-видимому, ничего не значила.

Дальнейшие события оставались для Вара лишь догадками: кавалерийский офицер и его всадники, стоявшие в арьергарде легиона, достигли оборонительного рва и были вынуждены осторожно спустить своих коней по склону, а затем отступить на противоположный склон, полностью потеряв из виду сражение на передовой. К тому времени, как всадники снова поднялись на пологий склон и направились к оборонительным сооружениям оппидума, крепостные валы уже кишели легионерами, и смесь тревожных галльских криков и победных латинских возгласов возвестила о падении южных ворот.

Легион устремился вверх по склону с новой энергией. Теперь метательные снаряды падали лишь изредка, но даже тогда стреляли в панике и в ярости. Вар сдерживал своих воинов, пока центурии хлынули через стены и через городские ворота, и, как только ворота открылись, он прорвался вперёд, ведя за собой всадников.

Казалось, мятежники ещё сохраняли боевой дух, поскольку бой на улицах продолжался, а обречённый враг отступал по узким улочкам оппидума, пытаясь сдержать натиск римлян и одновременно ища, где бы укрыться или занять позицию. Вар оглядывался по сторонам, мучительно осознавая, что, как только армия возбудится и захочет грабить и жечь, одного лишь офицера с громким голосом будет недостаточно, чтобы вернуть её в строй.