Это было плохим предзнаменованием для всех заинтересованных сторон.

Каваринос слегка отступил назад, когда группа приблизилась. После катастрофы – тревожного звоночка? – при Алезии арвернский аристократ почти непрерывно переезжал с места на место, останавливаясь лишь на несколько недель. Суть в том, что он не знал, чем себя занять. Он больше не был настоящим арверном. Он продолжал сбривать усы, пытаясь отгородиться от брата и прошлого, и во время своих странствий бросил свой браслет со змеей в широкую реку. Арверны уже не те, что были прежде, и им уже никогда не стать гордыми. А если он перестанет мыслить племенными категориями и начнёт мыслить как римлянин, что рано или поздно придётся сделать всем, то он уже не будет настоящим «галлом». Потому что то, что римляне называли «галлами», перестало существовать как народ после Алезии. Теперь они стали рабами или римскими провинциалами, просто ещё не осознавшими этого. Следовательно, для него не было дома на этой земле, ни на территории его племени, ни за ее пределами.

И всё же мысль об отъезде казалась невозможной. Даже если бы он смог вынести муку разрыва связей с землями предков, куда бы он отправился? На северный остров, где племена были двоюродными братьями белгов, суровыми и кровожадными, а земля была негостеприимной и болотистой? На другой берег реки, в земли херусков или свевов, которых римляне называли германцами, где жизнь была дешёвой, а смерть – повседневным явлением? К племенам к югу от гор, в эту выжженную, бурую землю бронзы и крови, где война с Римом длилась уже больше века? В сам Рим, враг, покоривший его народ?

И вот он странствовал, наблюдал и учился. И большая часть того, что он наблюдал, была умирающей культурой, которая знала, что её вот-вот затмят и искоренят. И главное, что он узнал, заключалось в том, что ему больше всё равно.

Подавляющее большинство людей, которых он видел, были безнадежны и унылы, пытаясь выжить на нищих, опустошенных войной полях, где они были слишком слабы и малочисленны, чтобы работать на них. И тут и там он натыкался на небольшие очаги гнева, где какой-нибудь дворянин, утверждавший, что был на том холме у Алезии – а они неизменно лгали – сеял смуту среди разочарованных, обездоленных воинов, которых теперь было слишком мало, чтобы что-то изменить. Даже если бы Верцингеторикс остался на свободе и обратился к массам, надежды на успех уже не было.

Бывший король исчез после сдачи оппидума прошлой осенью. Некоторые говорили, что его тихо убили после этого, хотя Каваринос в этом сомневался. Это не только не было похоже на римский обычай, но и король арвернов был бы слишком ценным символом, чтобы просто убить его без помпы и зрелищ. Но то, что с ним случилось, до сих пор оставалось загадкой для людей из его бывшей армии.

Знакомый голос Луктериуса уже приближался к двери, и Каваринос отступил в угол комнаты и плюхнулся на стул с пивом в руке. Спрятаться от толп знати было негде, да он и не видел смысла в этом. Он был им не больше врагом, чем другом.

Дверь со щелчком открылась, и четверо других посетителей с мимолетным интересом подняли головы, прежде чем вернуться к напиткам и еде. Луктерий был нарядно одет, хотя и без доспехов. Однако его меч, как и мечи других сопровождавших его знатных людей, оставался при нём.

«Всё дело во времени и месте, — говорил Луктерий своим приспешникам. — Если бы мы могли довериться Коммию и привлечь его к участию в наших планах, он мог бы оказаться чрезвычайно полезным, но после его бегства и трусости при Алезии мы просто не можем на него положиться».

«Какая польза от Коммия?» — фыркнул один из знатных людей с акцентом, похожим то ли на карнута, то ли на сенона. «Он всегда был лишь подсадной собачкой Цезаря. Одно лето в тени Верцингеторикса не сделает его героем».

Луктерий кивнул в знак согласия. «Он слаб и ненадёжен. Но у него есть влияние и власть. Пока он томится среди белгов, говорят, он уже начинает собирать армию, чтобы выступить против союзников Рима, ремов».

«Белгов не осталось даже для драки в таверне, не говоря уже о войне!»

«И вас мало» , — молча подумал Каваринос.

«Но, — возразил Луктерий, — Коммий, как я уже сказал, имеет влияние. Ходят слухи, что он пересечёт Узкое море и приведёт своих кузенов с северных островов на войну против Рима. А его народ родствен нескольким племён, живущим за восточной рекой».

И вы думаете, что наши земли всё ещё были бы нашими, если бы союз бриттов и германцев вытеснил с них Рим? Глупцы .

«Тогда, может быть, нам все равно следует обратиться к нему?» — рискнул предположить арвенский дворянин.

«Нет. Но, возможно, мы сможем его использовать. Наши друзья среди карнутов и битуригов будут крушить щиты и разжигать костры, чтобы привлечь внимание римлян, но мы не можем позволить себе потерять эти земли». Он повернулся к прямолинейному карнутскому аристократу. «Как только римляне начнут пытаться потушить ваш огонь, нам нужно привлечь его внимание к Коммию. Между этими двумя регионами римляне будут заняты, и у нас будет время собрать армию на юге».

Каваринос бросил взгляд на вождей карнутов и битуригов в толпе и не удивился, увидев на их лицах читавшиеся опасения. Похоже, Луктерий жертвовал ими, чтобы дать себе время незаметно собрать войско. Идиот. Как будто у него хватит сил отбиться от двух-трёх легионов, не говоря уже о десяти!

«Будьте спокойны, друзья мои», — продолжал Луктерий, видимо, тоже почувствовав нервозность жертвенных животных. «Мы вас не потеряем. Шумите как можно больше. Бунтуйте и кричите, но когда придут римляне, бегите в болота и леса и защищайте своих людей. Придёт время, когда они нам понадобятся».

Они не выглядели полностью успокоенными, но мужчины, по крайней мере, кивнули в знак согласия и понимания. Каваринос сделал ещё один глоток пива, покачав головой от всей этой идиотии. Этот человек был настолько самонадеян в своей самоуверенности, что даже не строил подобных заговоров наедине, а открыто говорил о мятеже в трактире. Конечно, Укселлодунон был родным городом Луктерия, и он был здесь господином, но только глупый господин мог считать свои владения неприступными и надёжными для шпионов. Каваринос ничуть не удивился бы, если бы кто-нибудь из этих подозрительных личностей в этом баре побежал сообщить об этом римлянам в надежде на награду. На мгновение он и сам подумал об этом. Его личная война закончилась, и, хотя он всё ещё чувствовал где-то в глубине души низменную гордость своего племени, теперь он понимал, что благо его народа – в капитуляции и мире. Дальнейшая борьба приведёт лишь к худшему и новым смертям. Единственной надеждой для племён оставалось принять свою судьбу и заставить её работать на них. Стать более римскими, чем сами римляне, и тем самым сохранить и свою гордость, и свою власть.

Но, несмотря на это, он не побежал к римлянам и не рассказал им. Кто-то должен был это сделать, но не он. Во всяком случае, не сейчас. Пришло время покинуть территорию Укселлодунона и кадурков. Пока что он должен был вернуться на восток, в свои земли арвернов. Он не был там с осени, сразу после Алезии. Возможно, за зиму там стало лучше. Скорее всего, нет, решил он.

Его внимание снова привлекло слово «узник», и он взглянул на собравшихся дворян.

«Если они бесполезны, почему бы вам просто не избавиться от них?»

Луктерий нахмурился, глядя на говорившего – неизвестного мужчину с западным акцентом. «Только глупец распоряжается имуществом, даже если оно, казалось бы, бесполезно. Их уже пытали за всё, что им известно. Их меньше тридцати, они голодают и сломлены. Они не представляют угрозы и требуют минимальной охраны или ухода, поэтому мы сохраним их до победы или поражения. Когда Эсус снова восстанет, мы восседаем на горе из римских тел, друзья мои».

Каваринос закрыл глаза и сделал ещё один глоток. Неужели Луктерий действительно думал, что сможет стать «Исусом», вновь поднявшим племена на войну? Он мог стать лишь бледным подобием великого Верцингеторикса. А его армия станет лишь отголоском той, что удерживала позиции при Алезии.

Однако вопрос с пленными представлял интерес. Их не могли взять в Алезии, поскольку к концу сражения поле боя контролировали римляне. И хотя вполне вероятно, что их забрали с какого-нибудь склада снабжения или из разъездного патруля в последние месяцы, Каваринос в этом сомневался. Если Луктерий пытался скрыть от римлян создание своей армии, брать пленных было бы глупо и опасно, и почти наверняка привлечёт нежелательное внимание. К тому же, римляне не вторгались в земли кадурков в ходе недавних кампаний. Но Герговия находилась всего в двух днях пути к северо-востоку, и кадурки под командованием Луктерия сыграли значительную роль в этой победе. Каваринос был готов поспорить, что пленные – выжившие из Герговии.

Не обращая внимания на других посетителей гостиницы, Луктерий подошел к бару и взял себе выпивку, предоставив остальным самим заниматься своими делами, а сам пустился в тираду о трусости римлян в сравнении с трусостью вероломных туземцев, которым следовало бы быть осмотрительнее.

Каваринос быстро заметил, что, хотя дворяне и не обратили внимания на тех, кто мог подслушивать их заговор, воины из их свиты, едва войдя, начали осматриваться и обращать внимание на обитателей. Каваринос был чисто выбрит – состояние настолько редкое, что его нельзя было не заметить – и явно не принадлежал к Кадурчи, а на горизонте вполне могла маячить беда. Эти воины были лучшими, что ещё могли предложить их племена, и любой из них был бы серьёзным противником в бою. Встав, он взял сумку, кивнул трактирщику в знак благодарности и как можно более небрежно направился к двери. Там он подождал, пока воины войдут, и, как только вся компания вошла, заполнив внушительное внутреннее помещение, проскользнул мимо них на свежий воздух предвечернего воздуха. Пора двигаться дальше. Рано или поздно кто-нибудь упомянет о его присутствии Луктерию, и вполне возможно, что этот новый самопровозглашенный «Исус» вспомнит арвернского аристократа, сбрившего усы перед окончательной капитуляцией при Алезии.

Оппидум Укселлодунона казался жестким и непривлекательным в зимнюю стужу, с изморозью, покрывающей каждую поверхность, и грязевыми бороздами, затвердевшими до консистенции железа, угрожая вывихами лодыжек и падениями на каждом шагу. Столь же высокий и мощный в обороне, как меньшая Алезия или Герговия, Укселлодунон был гораздо менее развит внутри, его организация мало была обязана влиянию иностранного дизайна и больше напоминала поселения племён многовековой давности. Дома были в основном из обмазанной глиной и фахверковой кладки, построенные на двух-трёх рядах камней. Сельскохозяйственные угодья покрывали большую часть внутренней части плато, и животные бродили по нему беспорядочно, смешиваясь с немногочисленными людьми в такой суровый день. Трава и грязь. Здесь не было мощёных улиц.

Прелесть столь простой планировки заключалась в том, что всё необычное сразу бросалось в глаза, и Каваринос был весьма удивлён, что не заметил частокола сразу после прибытия, не говоря уже о тех днях, когда он бродил по оппидуму. Ближе к юго-западным воротам, стоявшим на остром выступе скалы, недавно был установлен деревянный круг; концы столбов всё ещё были острыми и бледными.

Прогуливаясь по ухабистой дороге, Каваринос отвязал поводья коня от коновязи, перекинул сумку ему на спину и повёл лошадь к юго-западным воротам. Это был не совсем естественный способ покинуть оппидум, направляясь на восток, но он служил двум целям. Во-первых, он мог по пути взглянуть на пленников, а во-вторых, если Луктерий догадается, что подслушал разговор, и решит, что это плохо, ложный след мог бы пригодиться.

Медленно, с виду беззаботно, он спустился по склону, прилипая к изрытой колеями замерзшей грязи, и направился к воротам. Однако, прежде чем добраться до них, он натянул шарф на нос – нередкий в такую погоду приём, скрывающий его бритое лицо. Свернув с тропы, он направился к частоколу. Ворота тюрьмы были простыми деревянными, запертыми на засов, и не имели достаточного отверстия, чтобы пролезть. Двое местных жителей, которые, по-видимому, были поставлены охранять их, выглядели замерзшими и скучающими, и ни один из них даже не удосужился окликнуть его, когда он подошёл к воротам, приветствуя их жестом.

Замедлив коня, он наклонился и заглянул сквозь деревянные столбы входа. Засов был явно ни к чему, что отчасти объясняло небрежное отношение пары снаружи. Он насчитал двадцать три римлянина в круглом частоколе, все грязные, почти все замерзшие и голые, некоторые цеплялись за лохмотья своих рыжеватых туник – пусть и не из скромности, но за тепло. Каждый внутри был привязан за запястья к железному кольцу, вбитому в массивные деревянные столбы частокола. Никто из них не мог сделать и нескольких шагов, и у них явно не было надежды на спасение. Многие из них явно были избиты, обожжены и подвергнуты пыткам, но его взгляд упал на лысого мужчину с бычьими плечами, сидевшего напротив. Его одежда ничем не отличалась от остальных, но одного взгляда на его дерзкую, крепкую осанку, силу и полное отсутствие страха и капитуляции в глазах было достаточно, чтобы понять Кавариносу, кто он: он центурион. Арвернская знать насмотрелась на них в своё время. Самые отпетые мерзавцы римского мира, включая гладиаторов. Они не преклоняли колени ни перед кем, кроме своего командира и богов. Этот человек был явно избит и растерзан до полусмерти, но его взгляд оставался ясным и дерзким, когда он устремил его на посетителя у ворот.

Каваринос вздохнул, сделал глубокий, холодный вдох и повернулся к своей лошади.

Бедняги.

Но это не его проблема. У него их было предостаточно, и он не хотел брать новых. Бросив последний взгляд на центр оппидума, он повернулся к воротам и покинул земли Укселлодунона и Кадурчи. Каваринос возвращался домой.

Глава вторая

Вар прищурился, глядя на серое, размытое утро, мир, освещённый водянистым, неэффективным солнцем. У этого оппидума битуригов – последнего в длинном списке – было название, но он давно перестал утруждать себя сохранением этих ценных названий в памяти, поскольку они проносились мимо него в непрерывном потоке военных действий. Невысокий, вытянутый холм располагался между двумя узкими речными долинами. Его северный и южный края были защищены широким рвом под стенами, а восточный и западный – самими долинами.