«Знай, что я больше не потерплю от тебя никаких посягательств. Ты больше никогда не тронешь ни моих людей, ни мои товары. Я не могу помешать тебе использовать против меня коммерческие и политические методы, и, хотя я считаю это низким и презренным, закона против этого нет. Но любое новое воровство или насилие в отношении моего бизнеса вернётся к тебе десятикратно. Прими это как дружеское предупреждение. Тебе некуда деться и ты ничего не сможешь сделать, чтобы помешать мне добраться до тебя».

Гиерокл застонал.

«Я восприму твоё молчание как молчаливое согласие. В следующий раз, когда кто-нибудь из моих людей вернётся домой раненым, ты будешь искать свои зубы в канализации. Последнее предупреждение. Не попадайся мне на глаза».

Пока мужчина корчился от боли и паники, Фронтон поднялся и жестом подозвал Масгаву и Аврелия: «Пошли. Пора домой».

Он вернулся в коридор, откуда пришёл, и двое других отвернулись, но здоровяк-нумидиец резко обернулся к трём головорезам и одарил их улыбкой. Тот, что выронил дубинку, промочил хитон.

Через несколько мгновений из дома вышел Фронтон, сопровождаемый своими людьми. Быстрый взгляд подтвердил, что они отделались несколькими синяками, а Памфил сломал два пальца, но им удалось благополучно выбраться и практически невредимыми.

Фронтон, усмехнувшись, снял с шеи фигурку Немезиды, поднял её и поцеловал её в лицо. «Благодарю тебя, прекрасная богиня». Он быстро поцеловал Фортуну ещё раз и спрятал их обратно под одежду.

«Пора домой, ребята. Я настроен на небольшую вечеринку и знаю, где есть хороший запас вина».

Глава одиннадцатая

Каваринос стоял на боковой улочке и оглядывался со странной смесью грусти и ностальгии. В конце пыльной дороги он видел мощные крепостные валы, а за ними – лишь яркое безоблачное небо и вершины синих, окутанных дымкой гор на юге. По обеим сторонам улицы стояли каменные и деревянные здания, до боли знакомые, навязчиво тревожные, и по большей части заброшенные. А на севере дорога пересекалась с главной улицей оппидума, которая шла от западных ворот к городской площади у восточного конца.

На мгновение он задумался о том, чтобы прогуляться к стенам и осмотреть склоны и более низкие холмы у подножия оппидума, но мысль о том, что он будет смотреть вниз на место величайшей победы, которую когда-либо одерживали арверны, почему-то сделала это неприятным, и он перевел взгляд с юга обратно на дом, где жил его дядя и где он сам провел так много летних каникул в детстве.

Действительно, он жил в этом самом доме во время своего пребывания в Герговии, когда великое восстание набирало обороты, а война продолжалась. Он не возвращался после Алезии, и хотя некоторые его личные вещи почти наверняка остались там, несмотря на проигрыш в войне и его долгое отсутствие, ему почему-то казалось неправильным открывать эту дверь – словно тревожить могилу.

Герговия была по сути своей гробницей.

Он стоял как памятник последней великой надежде народов в борьбе с Римом. Это был кенотаф – пустая гробница. И да, сам оппидум пустовал столько месяцев, но целый легион погибших с обеих сторон лежал под курганами за этой стеной, глядя на крепость мёртвыми, обвиняющими глазами. И теперь, несмотря на отношение племён к этому странно освященному месту, жизнь возвращалась. Римский префект со вспомогательным отрядом копейщиков из Нарбонны, вместе с несколькими штатными писцами и интендантами обосновался в Герговии, в доме, где Верцингеторикс планировал войну против них. Префект был «офицером по переселению», которому было поручено заселить оппидум остатками арвернов – которых было больше, чем у большинства племён, учитывая возмутительное избавление Цезаря племени от рабства после Алезии. И вот теперь почти тысяча арвернов расположилась лагерем на холмах за западными воротами, ожидая наделения землей для новой жизни в качестве подданных Рима. Ходили даже слухи, что со временем Рим переселит племя в поселение в римском стиле на равнине внизу, хотя это произойдёт лишь спустя годы, когда у «Галлии» появится наместник и гарнизон, когда она будет платить налоги и поклоняться римским богам.

Возможно, около сотни человек уже разместились в лучших домах – тех, что не пришли в упадок после того, как их покинули. Каваринос, конечно же, не был одним из них. Он был всего лишь гостем в этом месте, которое когда-то было его домом – паломником к месту той последней победы. Более того, поскольку римляне, как обычно, были назойливы и непреклонны и не пускали никого, пока им не укажут место, Каваринос проскользнул в дом семьи, которую сопровождали в новый дом, и легко проскользнул внутрь, скрывшись на пустынных улицах, чтобы найти свой старый дом.

Он даже толком не понимал, что здесь делает, разве что чувствовал странное притяжение всё время, пока был в этих краях, и в конце концов оказался не в силах противиться. И куда он отправится, покинув эти края, было такой же загадкой. Вскоре ему придётся покинуть земли, которые римляне называли Галлией. Он был духом ушедшей эпохи, блуждающим среди обломков своего мира, и каждый день здесь всё больше осквернял его душу. Но куда он направится, он не знал. В Рим – это было немыслимо, по какой-то причине. В страну племён за северным морем? Возможно, но он был теплокровным южанином, а этот остров – холодное и суровое место, ещё менее прощающее, чем земли белгов, и он его не очень привлекал. Может быть, в Иберию? Хотя между народами той земли и этой всегда существовала культурная пропасть, словно высокие, зазубренные горы, разделявшие их физически, разделяли их и в сердцах.

И он продолжал бродить, словно призрак давно проигранной войны.

Злясь на себя, он отвернулся от дома и краем глаза уловил движение. Нахмурившись от непривычного зрелища, он отступил в тень у обочины, инстинкт подсказывал ему оставаться незамеченным. Небольшая группа прошла по главной улице в конце улицы без сопровождения римлян. Что ещё более странно, это была не семья арвернов, направлявшаяся к месту своего переселения. Плащи топорщились на талии, где мечи на поясах топорщили ткань, а капюшоны были надвинуты на лоб, скрывая лица.

Когда прошла последняя из примерно дюжины фигур, она на мгновение замерла и обернулась, чтобы посмотреть вниз по улице. Голова поднялась, и, когда капюшон спал, Каваринос заметил странную глянцевую культовую маску, закрывавшую лицо, сверкающую на солнце. Фигура некоторое время изучала переулок, а Каваринос оставался неподвижен, вопреки своим желаниям смущённый маской и плащом. Затем, молча, фигура двинулась дальше и скрылась из виду. Каваринос остановился, сосчитав десять ударов сердца, а затем начал тихо двигаться по дороге к главной улице. На углу он снова остановился, осторожно выглядывая на проезжую часть. Главная улица поднималась, но под едва заметным уклоном. Отсюда была видна площадь, хотя она и претерпела изменения с тех пор, как попала в руки римлян. Открытое пространство теперь было обнесено стеной, которая использовала окружающие здания и перекрывала или отгораживала сходившиеся там улицы. Он стал римским складом, а дома богатых арвернских дворян превратились в казармы для нарбонских копейщиков и немногочисленных легионеров. Трое римлян – регулярных солдат в рыжеватых туниках и сверкающих бронзовых шлемах – охраняли вход в комплекс. Большая часть оккупационных «переселенческих» сил будет занята в разных местах вокруг оппидума, занимаясь расквартированием и ремонтом зданий, стен, заборов и сараев, готовясь к передаче их местным семьям. В комплексе останется лишь стража-скелет. В конце концов, единственными жителями города были те самые удрученные семьи, которых римляне приютили. Им нечего было бояться в Герговии.

Но, очевидно, они это сделали.

Дюжина — а теперь он мог ясно разглядеть их ровно двенадцать — закутанных в плащи фигур смело, словно орихалк, шли по улице, направляясь прямо к охраняемым воротам, словно здесь командовали они, а не римляне.

Каваринос обернулся и посмотрел вдоль улицы, желая увидеть западные ворота, хотя и знал, что изгиб улицы и уклон не позволяют этого сделать. Каким-то образом мысленным взором он представил себе двух копейщиков, охранявших западные ворота, изрешеченных ножевыми ранениями и небрежно брошенных в сторону, словно кукол. Эти двенадцать человек не вошли в Герговию с такой же осторожностью, как он. Он был уверен, что они оставили бы после себя тела.

Он был столь же уверен в дальнейшей судьбе троих мужчин у ворот комплекса.

Стараясь подавить естественное желание крикнуть предупреждение, он скользил от двери к двери, от переулка к переулку, следуя за новоприбывшими на безопасном расстоянии – достаточно близко, чтобы видеть, что происходит, но оставаясь незамеченным. Он был тихим и ловким, и знал это.

Его долг как арверна, воспитанный годами восстаний, заключался в том, чтобы помогать борьбе с Римом любыми доступными ему способами, а эти люди, должно быть, были его врагами. Это было очевидно. И всё же, чем дольше длилась война, тем больше он склонялся к миру. Эта война была проиграна, и, несмотря на глубоко укоренившееся чувство, что ему следует быть с этими закутанными фигурами, он молчал и оставался в тени.

Но если его целью был действительно мир и гармоничное сосуществование с Римом, как он подозревал, почему он не был готов предупредить римлян? Это не было вопросом самосохранения, несмотря на то, что этот крик почти наверняка означал бы смерть как ему, так и римлянам. Двенадцать против четырёх – невелики шансы, и он каким-то образом знал, что эти люди – убийцы, несмотря на свою скрытую натуру.

Нет. Не самосохранение. Он почему-то не мог заставить себя предупредить солдат, которые так долго были врагами его народа.

Было ужасно осознавать, что он не был ни мятежным галлом, ни мирным римским подданным.

Он был призраком, привязанным к миру, которого больше не существует.

Пока он наблюдал, римляне повернулись к приближающимся закутанным в плащи фигурам. С типичным для римлян высокомерием они не подняли тревогу. Они решили, что всё в порядке, ведь Герговия под их контролем. Должно быть, они были невнимательны, чтобы не заметить выпирающее оружие и зловещий вид масок. Начальником стражи был человек с гребнем на шлеме, но не с наискось, как у центуриона. Он был их заместителем. Как же их называли римляне? Ах да. Оптио – избранный человек .

Сегодня его выбрала смерть.

Опцион бросил вызов закутанным фигурам, но не сделал ни единого движения, чтобы защититься. Трое из них быстро шагнули вперёд. Наконец опцион понял, что попал в беду, и потянулся за мечом. Когда два самых быстрых воина, которых когда-либо видел Каваринос, одним плавным движением выхватили клинки и одновременно вонзили их в шеи двух легионеров, закутанная фигура впереди замахнулась на опциона. Галл был огромен – на голову выше всех в плащах, и с плечами, как у быка. Опцион пошатнулся от удара, ошеломлённый и не успевший выкрикнуть предупреждение, как он так явно намеревался.

Каваринос с отвращением наблюдал, как огромная фигура в плаще схватила оптио за шею и пах и упала на одно колено, опрокинув тело, которое он держал, словно невесомую игрушку, на поднятую коленную чашечку, сломав ему позвоночник надвое. Офицер попытался закричать, но большая мясистая рука скользнула с шеи на его рот, и здоровяк наклонился ближе, по-видимому, задавая вопрос своей искалеченной жертве. Когда он убрал руку, офицер отчаянно пробормотал что-то шёпотом.

Великан кивнул в знак согласия со всем услышанным и, пока римлянин содрогался и блевал в агонии, медленно поднял руку и с пугающей легкостью повернул голову мужчины назад, что сопровождалось разрывом сухожилий и хрустом костей.

Здоровяк встал, оставив безжизненного римлянина лежать на земле.

«Идём», — произнёс кто-то из группы странным, хриплым голосом, и Каваринос отметил в нём лидера, несмотря на единообразный вид всей группы. Дюжина фигур оставила мёртвых римлян там, где они лежали, и двинулась на территорию лагеря.

Очевидно, в ответ на полученную от офицера информацию, дюжина фигур разделилась, войдя в депо. Трое свернули налево, трое направо, методично продвигаясь к двум другим боковым воротам, где, несомненно, обнаружили и расправились с ещё несколькими охранниками, хотя Каваринос не мог видеть происходящего со своего неудобного наблюдательного пункта. Затем, когда группы из трёх человек снова появились, они двинулись в выбранные здания.

Остальные шесть фигур направились прямиком через площадь к некогда роскошному дому, принадлежавшему друиду, проживавшему в Герговии. Теперь из окна второго этажа висел красный флаг с неизменным золотым орлом и символом SPQR, символизируя присутствие Рима. С отвагой непобедимых шесть закутанных в плащи фигур вошли в здание и закрыли за собой дверь.

Каваринос на мгновение затаил дыхание, глядя на опустевший комплекс. Несмотря на то, что он не принимал ни одну из сторон в этом небольшом столкновении, он был уверен, что ему нужно узнать больше о происходящем. Всё это сильно напоминало тайные манёвры, которые велись в течение двух лет, предшествовавших восстанию.

Теперь он мог двигаться . Площадь была пуста. Шестеро переместились в самое большое здание, а остальные рассеялись по другим строениям, но все были внутри. Движение могло вызвать у него неприятности, если кто-то из них снова появится, когда он будет пересекать открытое пространство. Спасет ли его принадлежность к арвернам от их гнева? Почему-то он подозревал, что нет, даже если он выглядел соответствующим образом. И он не подозревал. Он был по-прежнему чисто выбрит, волосы собраны сзади. На нем была галльская одежда, но его наручное кольцо со змеей и гривна дворянина исчезли, а на шее он носил фигурку римского бога. Каким-то образом он знал, что его внешность будет воспринята против него, что бы он ни сказал.

Однако площадь была пуста, и драгоценное время уходило, пока он размышлял.

С сердцем, колотящимся в горле и бешено колотящимся, Каваринос выскользнул из тени и тихонько побежал к воротам, стараясь не обращать слишком много внимания на три трупа, лежащих там. Его взгляд метался между дверями и остановился на большом доме впереди. Очевидно, именно это и было их целью, остальные же просто не пускали гарнизон в чужие дела.