« Аа ...

Фронтон вздрогнул. Что с этими греками? «Женщина» снова закричала, его/её ужасный голос придал ужасающую глубину и силу превосходной акустике этого театра в греческом стиле, образовавшего подкову вокруг круглой площадки. Он моргнул, поняв, что она действительно кричит, а не поёт какую-то чушь про Пенфея и извращенцев, прячущихся в деревьях. И он понял почему. Белый перед её платья промок насквозь, расплываясь кругом тёмно-красного, когда кровь хлынула в ткань. Визг повысился, когда что-то произошло, и стальной наконечник, блестящий багрянцем свежей крови, появился спереди между фальшивыми грудями. Актёр вздрогнул и забулькал, когда странная фигура в плаще позади вонзила в него остриё меча и повернулась для окончательного и самого мучительного убийства.

Фронтон в ужасе уставился на него и повернулся к Луцилии, которая медленно аплодировала с мрачным, но довольным лицом. Что, во имя…?

Фронтон вздрогнул и чуть не упал со своего места прямо на зрителей. Лусилия неодобрительно покачала головой и закатила глаза. «Вам нужно обратиться к другому травнику. В городе есть несколько очень известных травников».

Фронтон содрогнулся, вспомнив последнюю воображаемую сцену: внизу, в оркестре, мужчина/женщина на шатающихся каблуках размахивала головой, сделанной из трагической маски, обёрнутой париком. С фальшивой отрубленной шеи свисали ниточки красных и коричневых тряпок, удивительно эффектно имитируя изуродованную плоть и кровь. Он снова содрогнулся, когда женщина своим надтреснутым мужским голосом запела отцу что-то о животных.

«Почему у нее голова?»

Лусилия моргнула и нахмурилась, глядя на него. «Как долго ты спал?»

«Не знаю. Думаю, с ноября».

«Голова принадлежит её сыну. Она и её сёстры-менады разорвали его на части на верхушке дерева».

«Ах да. Я помню. А что насчет льва?»

«Она думает, что носит льва. А не сына».

«Тогда ей нужно немного больше изучать дикую природу».

Взгляд Луцилии мог бы превзойти взгляд Медузы, и Фронтон дрогнул.

«Извини. Послушай, мне это не нравится».

«Все почти кончено».

«Даже твой отец уснул, а он этого ждал с нетерпением».

«Моему отцу уже за шестьдесят, Маркус. У тебя нет оправданий в виде возраста».

«У меня есть оправдание — усталость и скука. Встретимся у выхода через полчаса. Мне нужно что-нибудь перекусить».

«Постарайся не переедать так, чтобы в этот раз ты не смог дойти домой пешком».

Фронтон вздохнул: «Я не развратничаю, Луцилия. Просто чем больше я обливаюсь, тем больше шансов проспать хотя бы до полуночи».

Он заметил, что его голос постепенно становится громче, пока он говорил, и что другие зрители поблизости пристально смотрят на него. Пожав плечами, словно извиняясь, он похлопал Люсилию по плечу, быстро поцеловал её в щёку и поспешил с места, направляясь к выходу.

Не только кошмары после Алезии лишали его возможности спать по ночам. Дело было ещё и в бизнесе. Спустя четыре месяца своей новой карьеры импортёра вина он осознал, как трудно получать прибыль в мире торговли. Особенно в процветающем греческом порту, где у римлян не было особых преимуществ. Бальб с самого начала субсидировал его бизнес, но даже этот неординарный старик с некоторым неодобрением относился к Фронтону, несмотря на его ранг и положение, снизошедшему до мира коммерции. Одни боги знали, что скажут его сестра и мать, когда узнают об этом. Он надеялся профинансировать всё сам, или, по крайней мере, с помощью Бальба, и не залезать в семейную казну. Так он мог бы скрыть свои дела от семьи, пока его бизнес не пойдёт в гору, и он мог бы просто поручить управление кому-нибудь другому и спокойно пожинать прибыль. Это был старый добрый римский метод. Но чем дольше тянулась зима, тем меньше становилось надежд на процветание импортного виноделия. Более того, если он вскоре не найдёт другой источник дохода, который помог бы ему прокормиться, ему, возможно, придётся сдаться и попробовать что-то другое.

И об этом не хотелось думать...

Его мать, сестра, жена и тесть ожидали, что он либо займет какую-нибудь важную провинциальную должность, возможно, когда Галльская война уже была воспоминанием, а недавно завоеванные земли были определены как самостоятельная провинция, либо, по крайней мере, возьмет на себя ведущую роль в управлении Массилией.

И хотя он предпочёл бы сидеть и дискутировать с демократическим советом греческого города, чем бездельничать в римской курии и слушать, как сенаторы пытаются перещеголять друг друга, это всё же мало его интересовало. Возможно, если виноторговля потерпит неудачу, он сможет убедить массильских буле сделать шаг в мир гладиаторов или гонок на колесницах. Тогда он мог бы основать фракцию колесниц или основать лудус для подготовки бойцов. Он даже подумывал вернуться в армию, когда рынок впервые чуть не сломил его. Бальб выручил его, но не раньше, чем он уже наполовину написал письмо Цезарю.

Даже не сны мешали ему вернуться. А осознание того, что там ему нет места. Вскоре огромная армия, которую Цезарь восемь лет водил по Галлии, распадётся. Цезарь вернётся в Рим, чтобы занять консульство, а те легионы, что пришли вместе с его проконсульством, будут назначены его преемнику. Те, что были пожалованы ему сенатом, будут возвращены и, вероятно, расформированы, как и все те, что Цезарь набрал сам. Без грозного призрака галльского восстания не было бы нужды в армии. Поэтому не было смысла возвращаться к армии, которая будет разделена и распущена в течение года.

Он вздохнул и в тысячный раз инстинктивно потянулся погладить две фигурки у горла, но снова вздохнул, обнаружив, что их там нет – одна сломана, а другая отдана арвернскому аристократу в Алезии. Он был убеждён, что отсутствие Фортуны рядом с ним, по крайней мере, отчасти является причиной провала его бизнеса, если не сказать, что он плохо спал. Он пытался найти им замену на рынках Массилии, но безуспешно. Греки не узнавали Фортуну. Ну, или вроде как узнавали. Но они называли её Тихе, и на нескольких найденных им пригодных для использования фигурках Тихе она была одета в гиматий в греческом стиле с оборками и держала в руке что-то похожее на бесформенную дубинку. Совсем не похоже на его очень сдержанную Фортуну в столе и палле, держащую рог изобилия с колесом фортуны у колена. Почему-то ему казалось, что его богиня-покровительница могла бы быть немного оскорблена этой странностью. Но ему придётся что-то с этим делать. Греки, как и римляне, признавали Немезиду, но даже в Риме ей редко активно поклонялись за пределами гладиаторских кругов, поэтому за эти месяцы не было ни одного кулона с Немезидой.

Он выдохнул своё уныние в холодный послеполуденный воздух, и сердце его снова слегка упало, когда он увидел Аврелия, направляющегося к нему через площадь. Лицо бывшего легионера было похоже на задницу Юпитера после переедания греческой еды, что не предвещало ничего хорошего. И он нес гроссбух, так что это снова было связано с бизнесом.

Он посмотрел на свинцово-серое небо и подумал, выглядит ли оно лучше в Самаробриве, в четырёхстах или пятистах милях к северу, где зимовала армия. Пока он всматривался в облака, пытаясь не обращать внимания на крики Аврелия, первая капля дождя ударила ему в глаза.

* * * * *

Квинт Атий Вар сидел за маленьким столом, и перед ним остывала тарелка свинины и хлеба, пока он наблюдал за шествием несчастий.

«Это уже третий случай в этом месяце», — заметил Брут с дальнего конца стола.

Вар кивнул, наблюдая за колонной рабов, бредущих вперёд, связанных за шеи, и за легионерами, сновавшими взад и вперёд вдоль рядов, поддерживая их движение. За ними катились повозки, нагруженные припасами для трудного, бесконечного путешествия – более шестисот километров до Массилии, а затем – морем до Остии и Рима, где они должны были ещё больше наводнить и без того переполненный рынок рабов. Сообщения о резком падении цен на рабов хлынули из дома, и римская знать, по-видимому, лишь бормотала о том, что Цезарь обесценивает их собственные запасы, и о возможности очередного восстания рабов, учитывая, что теперь их численность превосходила численность свободного населения в городе.

«Этот не такой большой. Кажется, последний тоже. Смотри: они больные и слабые. Это те, кто был слишком слаб, чтобы идти во время снегопадов в прошлом месяце. Они немного откормились и теперь пойдут к морю, но я ставлю на двадцать денариев, что больше трети из них умрут, не дойдя туда».

Брут вздохнул, стащил кусок хлеба с тарелки Вара и, макая его в насыщенный коричневый бульон, наслаждался его вкусом в этом холодном, сером мире северной Галлии, пока офицер кавалерии продолжал:

«На этом поезде, как вы могли заметить, стоит клеймо Цезаря. Прибыль от этих рабов идёт не армии и провинции, понимаете? Она наполняет только личную казну генерала».

«Кто может его винить, Вар? Примерно через год ему придётся сложить с себя командование и вернуться в Рим. Он захочет получить с него прибыль».

Вар уклончиво хмыкнул. «Очень умные люди говорят, что более трети населения Галлии отправлено в Рим в цепях».

Брут шумно сглотнул, поморщился от боли в желудке и ответил: «А другие мудрецы говорят, что ещё треть мертва. Галльские трупы будут питать растения этой земли ещё долгие годы. Наверное, поэтому всё это место такое зелёное и плодородное».

«Это и еще дождь».

«У тебя сегодня хорошее настроение, Варус».

«Меня тошнит от зимы». Он снова хмыкнул и хлопнул ладонью по столу. «И от войны тошнит, и от Галлии тошнит. Нам следовало последовать примеру Фронтона и стать мирными жителями. Греться на солнышке на южном побережье, ни о чём не беспокоясь, разве что о прокисшем в кувшинах вине».

«Это время уже совсем близко, Вар. Как только Цезарь вернётся в Рим, мы все пойдём с ним. Думаю, я обязательно займу преторское место, хотя, если у Цезаря будет достаточно влияния в сенате, когда он станет консулом, я, возможно, даже досрочно получу пост наместника провинции. Теплое место вроде Киликии или Крита – это просто мечта после промозглой Галлии, а? А ты, Вар? Возвращаешься в Рим насовсем или попытаешься заполучить провинцию, используя свои новообретённые богатства и расположение полководца?»

«Давайте сначала попробуем пройти через Галлию».

«Боги, какой ты сегодня веселый».

Вар снова вздохнул и повернулся к своему спутнику. «Не обманывай себя, думая, что всё кончено, Децим Брут. Мы разбили их при Алезии, но нам предстоит ещё немало боёв, прежде чем мы сможем безопасно покинуть это место и обосноваться. Давно ли ты наблюдаешь за галлами? Думаешь, те, с кем мы сражались при Герговии и Алезии, просто сдадутся и признают поражение?»

«Ты же не думаешь, что они попытаются снова?» — недоверчиво ответил Брут. «После того, как их земля лишилась двух третей населения? Им придётся нелегко, ведь эта горстка людей едва пережила следующие несколько урожаев. Они и думать не могут о продолжении сражения».

Вар кашлянул на холодном воздухе и смотрел, как рассеивается образовавшееся облако морозного дыхания. «Фермеры и ремесленники? Нет. И женщины, и дети, и те, у кого ещё остались семьи, которых нужно защищать. Но вспомните, сколько вождей и воинов было на том холме, где напротив Алезии ждали резервы? Они ушли ожесточённые и разгневанные. Такое сочетание ни для кого не сулит ничего хорошего, но для галлов это топливо. Земля уже никогда не поднимется так, как при этом арвернском сыне боевого пса Верцингеторикса, но есть много мелких вождей, которые будут сражаться, просто из кровожадности, решив заставить нас платить за каждую пядь земли, которую мы контролируем. Запомните мои слова, Децим: ещё до весенней оттепели мы будем тушить пожары восстания по всей этой проклятой земле».

Брут замолчал, ясно видя правду в словах друга. Мрачное настроение кавалерийского офицера начало передаваться и ему. «И Цезарь не может позволить себе оставить Галлию в смятении, когда вернется в Рим. Все эти пожары придется потушить в течение года».

«Понимаете, о чём я? Цезарь готовится к своему консульству. У него будет и положение, и деньги, и плебс всегда его поддерживал, особенно когда он одерживал крупные победы. Но если он вернётся к обожанию римского народа, утверждая, что Галлия стала его провинцией, он не может позволить себе вспыхнуть восстание. Тогда даже плебс может восстать против него».

«И что вы планируете делать?»

Варус пожал плечами. «Я собираюсь съесть холодную свинину, выпить кислого вина, потом пойти почистить коня и убедиться, что мой раб почистил седло и всё моё снаряжение в порядке. Думаю, оно мне скоро понадобится».

Брут устало кивнул и наблюдал, как его друг жуёт кусок некачественного мяса, прежде чем вернуться к колонне рабов. По самым скромным подсчётам, в тридцать денариев, даже за эти некачественные экземпляры, только что покинувшая лагерь колонна стоила, пожалуй, тридцать или сорок тысяч денариев. Если бы влияние Цезаря в Риме было оправдано, чистая прибыль могла бы составить даже сто тысяч денариев. И это была самая скудная из всех колонн рабов на данный момент.

Боги мои, Цезарь действительно наживался на удаче…

Глава первая

Каваринос, дворянин арвернов, бывший вождь и полководец в великой войне против Рима, оживился, услышав знакомый голос, и поднялся со стула, взяв с собой кружку пенящегося эля, подошел к окну и выглянул наружу.

Центральная площадь Укселлодунона внезапно ожила после часа почти полного запустения. Около двух десятков знатных людей из разных племён решительно шли по утоптанной земле к большой гостинице, где Каваринос остановился на прошлой неделе. Он видел кадурков, своих арвернов и рутений, чьи земли граничили с ними на юге. Были и другие. Он не мог точно их опознать, но готов был поспорить, что это были карнуты, битуриги и эдуи. Их воины нестройной толпой шли позади всех, поглядывая друг на друга с таким же подозрением, как если бы соседи были в тогах. Но даже вид скопления знатных людей из разных племён не заставил Кавариноса печально покачать головой. Таким был вид Луктерия из Кадурков — ярого противника римлян, закоренелого мятежника и бывшего близкого друга великого короля Верцингеторикса, — ведущего их всех с великой целеустремленностью в шаге.