Казалось, прошли столетия, пока он наблюдал, как римляне с их жестокой эффективностью вырезали лучших воинов белловаков, хотя его сын и его люди проявили себя достойно, уведя с собой немало врагов.

Наконец, все римляне выстроились на траве, а лес позади был пуст. Напрягшись, желая покончить с этими облачёнными в доспехи чужеземцами, Коррей поднял руку и резким движением опустил её вниз.

Карникс прогудел по сигналу, и его мрачный мотив разнесся с полудюжины мест по всей долине. Вздохнув с облегчением от того, что хоть что-то делает, Коррей выехал на своём скакуне из леса на вершину склона, возвышавшегося над римлянами. Долина, где стояли повозки с припасами, была окружена такими же склонами, как этот, а также узкой рекой, и как раз когда он начал медленно и осторожно спускать своего коня по склону, появились остальные участники засады. Те, кто был на лошадях, тоже осторожно спускались, в то время как большинство пеших воинов просто бросились в атаку, не обращая внимания на опасность упасть, подвернуть лодыжки и сломать шеи.

Это было похоже на оползень в форме подковы.

Коррей внимательно прислушивался к призывам. Он слышал, как римские центурионы отдавали приказы, а затем раздавались свистки и хлопанье знамен, передавая приказы тем, кто не слышал. Он был удивлён, что римляне не отдали приказ к отступлению, хотя это его ничуть не беспокоило, поскольку двухтысячный резервный отряд вышел из леса позади римлян и окружил их.

Он слышал различные знакомые ему команды и, даже пробираясь к месту сражения, видел, как их выполняли сотни людей.

Contra-equitas!

Центурии формировались в специализированную форму построения «черепаха», предназначенную для противодействия кавалерии; весь отряд представлял собой плоскую поверхность щитов, расположенных под двумя углами и ощетинившихся острыми дротиками.

Орбис!

Другие сотни людей объединились, образовав круг глубиной примерно в четыре тела, обращенный наружу и не представляющий никакой опасности для врага.

Всё очень хорошо. Конечно, это было бы бесполезно. Они оказались в ловушке, да и численность противника была слишком неравномерной. Несмотря на все свои изощрённые манёвры, римляне погибли бы там, где стояли.

Наконец его конь достиг ровной земли на дне долины, и Коррей присоединился к своим воинам, атакующим римлян, а его телохранители держались как можно ближе к нему. Король белловаков посмеялся над простотой сражения. Когда дело дошло до этого момента, битва стала радостью, ведь беспокоиться было не о чем, кроме его личной безопасности. Исход был предрешен. Римляне проиграли с того момента, как вошли в долину.

Корреус погнал коня вперёд и направился к большому строю орбисов, подняв копьё. С наметанным глазом опытного воина, он выбрал одного из легионеров, чей щит был недостаточно высоким, и метнул копьё, немедленно выхватив длинный клинок. Снаряд попал легионеру между плечом и ключицей, отбросив его назад в строй, но римляне не отставали. Вместо того, чтобы удар застал римлян врасплох и открыл проход в круге, воина отбросило назад, и на его место мгновенно оказался другой. Корреус не раз сражался с римлянами, но это был один из самых эффективных манёвров, которые он когда-либо видел.

Он нахмурился, когда весь орбис, сражавшийся уже, пожалуй, сотню ударов сердца, нанёс один мощный выпад и удар, заставивший врагов отступить, и за считанные мгновения, прежде чем люди Корреуса успели восстановиться и нанести удар, вся передовая линия сменилась второй. Он заворожённо наблюдал, как утомлённые на передовой постепенно переместились в центр, где могли отдохнуть, пока их соотечественники продвигались вперёд.

Он не мог рассчитывать на то, что они измотаются, тогда...

Римляне всё же умирали. Медленно, и с более высокими потерями среди белловаков, чем ему бы хотелось, но, по крайней мере, они умирали, и вскоре их будет недостаточно для какой-либо обороны. Тогда оставшиеся измученные легионеры вступят в свои последние, отчаянные поединки, пока их не затопчут воины Коррея.

Внимание короля привлекло недовольное шиканье, и он поднял взгляд на резерв, который не вступал в бой, а лишь пресекал любую возможность побега. Зачем они вообще раздавали сигналы? Теперь в этом не было необходимости, пока он не решил сдержать своих людей и отправить их обратно в лагерь.

Он нахмурился, высматривая заблудившегося карникса или трубача, но не смог его заметить, поскольку резерв, похоже, был в смятении. Что же происходит?

Затем, словно треснувшая плотина, достигшая точки разрушения, резервы прорвались, хлынув из леса на открытое пространство. Коррей проклял Битукоса и Геликона за их излишнюю спешку. Их вмешательство было излишним – им следовало оставаться на позициях. Силы, которыми командовал Коррей, в одиночку добьют римлян, но важно было, чтобы никто не сбежал.

Он лениво замахнулся на римлянина, оказавшегося достаточно близко, хотя всё его внимание было приковано к резервным силам. Он помахал своему игроку на карниксе и крикнул, чтобы перекричать шум битвы: «Иди и скажи Битукосу и Геликону, что они…»

Его голос затих, когда резервы хлынули в долину, обтекая, словно прорванная плотина, очаги боевых действий. И в тот же миг его взгляд уловил движение за их пределами, и он понял это с ужасающей ясностью.

Из деревьев начали выходить четыре колонны. Они двигались не стеной щитов, а, казалось, строем, напоминающим парад. И он знал почему. Потому что во главе колонн шли знаменосцы, орлоносцы и музыканты, которые, выйдя из леса, заиграли оглушительный торжествующий гимн. Одного этого зрелища было бы достаточно, чтобы заставить бежать любого храбреца, но дело было в том, что каждую из четырёх колонн возглавлял орёл, а за ним следовал воин, несущий знамя с номером легиона.

Четыре легиона!

Внезапно восемь тысяч человек, которые он имел при себе, показались довольно слабым противником по сравнению с примерно двадцатью тысячами легионеров. Куда шли легионы Цезаря, туда же шли и их вспомогательные пращники и лучники, а также – он молил Тараниса, чтобы этого не случилось, хотя и без особой надежды на успех – ремы и другая галльская конница, и даже германцы.

Проклят проконсул. Коррей устроил ловушку римлянам, но обнаружил, что вся его засада оказалась в центре их собственной ловушки. Остаться здесь означало бы смерть для всех, а если погибнут лучшие из белловаков и их король, то остальные силы в лагере падут от ужаса.

«Сигнал к отступлению!» — крикнул он музыканту, но когда мужчина поднес карникс к его губам, он замер, и не раздалось ни звука.

«Звучит клич!» — настойчиво повторил он. Римский орбис взорвался и перестроился в каре, которое начало продвигаться вперёд, перенося удар обратно к белловакам. Они воспрянули духом, зная, что их товарищи здесь. Корреус на мгновение отвлекся, вынужденный защищаться от гиганта. С трудом уложив римлянина, он отвёл коня немного дальше от места сражения и подвёл его к музыканту. Протянув руку, он схватил человека за тунику и чуть не снёс с седла.

«Звучит… отступление!»

Но мужчина всё ещё молчал, уставившись на него. Корреус обернулся, чтобы посмотреть на то, что привлекло его внимание, и почувствовал, как его кровь застыла в жилах.

Вокруг долины лес ожил, всё больше римлян образовали замкнутый круг, окружая белловаков. Будь проклят проконсул – он разделил свои легионы и послал часть вперёд, чтобы окружить их. Но его зоркий взгляд разглядел орла и знамя возле ущелья, ведущего к лагерю. Нет. Пятый легион . Сердце у него замирало, и он, уже зная, что увидит, обшаривал взглядом хребет вокруг долины, пока не нашёл двух других орлов с их знаменами и штандартами. Римский полководец Требоний прибыл со своими тремя легионами. Теперь восемь тысяч Коррея столкнулись где-то с сорока тысячами римлян.

Надежда покинула его.

Его люди бежали в лес, но это было тщетное, паническое движение. Куда бы они ни бежали, их ждали другие римляне. Лишь одна небольшая группа была свободна и вне опасности, и именно это терзало Коррея даже сильнее, чем эта полная катастрофа.

Мирные жители, первоначально бежавшие в ущелье, сумели спастись бегством, и римляне, похоже, не пытались их преследовать. Римский командир был прав: эти женщины, дети и старики, должно быть, уже сейчас несли в лагерь и по всему войску разрушительную весть о катастрофе.

Восстание белловаков потерпело неудачу.

Он надеялся, что, когда его люди в лагере поймут, что всё потеряно, они распорют Коммия Атребата и оставят его освежеванный труп висеть на дереве на растерзание воронам. Его терзала мысль о том, что его лучшие люди умрут здесь из-за его ошибки, но больше всего в его душе горела мысль о том, что он умрёт в этой долине, так и не получив возможности лично распотрошить красноречивого Атребата за то, что он совершил.

«Приди, мой король».

Он обернулся и нахмурился, глядя на своего телохранителя. «Что?»

«Мы должны увезти вас отсюда».

«Выхода нет», — ответил он глухим голосом побежденного человека.

«Твоя стража может проложить путь сквозь ряды врага, мой король».

«Нет, не смогут. Даже вокруг вершины долины их будет сорок рядов. Нет. Мы сражаемся здесь и умираем здесь».

Мужчина продолжал умолять, но Корреус дерзко зарычал и повернулся, высматривая самого важного человека на поле боя. Его взгляд упал на человека с поперечным гребнем, обозначавшим центуриона. Когда бойцы на мгновение расступились, он также увидел доспехи этого человека, увешанные медалями, а также торсы и корону, свисающие с них. Ветеран, увешанный наградами. Достойный противник.

Он отметил мужчину жестом меча и начал двигаться к нему, хотя римлянин не ответил на знак, который указывал на стремление к личной битве героев. Пожав плечами, он приблизился к мужчине, но легионер замахнулся на него, когда тот проходил мимо, и Коррей взмахнул своим клинком, отбивая гладиус в сторону и отбивая кончики всех четырёх костяшек пальцев. Мужчина закричал и выронил меч, уставившись на свою руку, и Коррей воспользовался моментом, когда лицо мужчины опустилось, чтобы с силой опустить меч, вонзив его в плоть и кость на затылке мужчины. Он почувствовал, как сломался позвоночник, и солдат упал, одновременно странно обмякший и подергивающийся.

Другой легионер бросился его остановить, но его телохранитель уже был рядом и оттолкнул его с дороги, убив третьим ударом. Коррей снова взглянул на центуриона, и внезапно его мир взорвался размытым калейдоскопом. Через мгновение после удара по голове он осознал, что кто-то убил его лошадь, и теперь он лежит на земле, голова кружится от соприкосновения с твёрдым дерном. В отчаянии он осознал, что его окружают римляне, и ни один из них не был центурионом. Один из его телохранителей отбился от легионера, отбросив его обратно в толпу, а затем наклонился, чтобы помочь ему подняться.

Корреус схватил стражника за свободную руку, но тут пальцы стражника напряглись, и острый кончик гладиуса пронзил его шею сбоку, обдав царя потоком крови его солдата. В отчаянии он вытер всё самое сильное, перекатившись набок так, чтобы тело упало не на него, а на открытую траву.

Пытаясь прийти в себя, он с трудом поднялся, и лишь увидев гребень центуриона между двумя другими солдатами, он осознал, что его меч куда-то исчез при падении. Разозлившись сверх всякой меры, он потянулся к поясу и выхватил боевой нож – оружие последнего прибежища настоящего воина.

«Иди за мной, Роман!» — проревел он на латыни с сильным акцентом.

Центурион действительно обернулся и заметил его, но ответил невидимый легионер.

«С радостью, Галл», — раздался голос слева от него, и он почувствовал ужасную боль в боку, когда острое лезвие пронзило край его кольчуги, глубоко войдя в мышцу, а затем и во внутренние органы.

Зашипев, больше от шока от бесчестия этого человека, чем от боли, он обернулся. Легионер уже посчитал его мёртвым, повернулся к другу и рассмеялся над его шуткой.

Корреус рванулся вперёд и ударил его по щеке, вонзив нож, выбив зубы и раздробив челюсть, рассекая язык, полный пресных шуток. Солдат закричал, хотя рана заглушала звук. Корреус, король белловаков, был мёртв, и он это знал. Помимо смертельной раны в боку, он почувствовал ещё два удара: один раздробил ногу, а другой прошёл между рёбер. Но это не помешало ему выместить свою ярость на смеющемся легионере.

«Не так уж… смешно… теперь…»

К тому времени, как пятая рана, полученная Корреусом, разорвала спинной мозг и он беспомощно рухнул на землю, его кровь и внутренности вытекли на траву, он уже знал, что нанёс легионеру десятки ножевых ранений. Чудом тот остался жив, потому что в ужасе кричал, глядя на своё изуродованное тело с изрешечёнными конечностями и туловищем, полным рваных ран и дыр.

Корреус почувствовал, как тьма сгущается над его чувствами, и вместе с ней пришло странное чувство покоя. Шум битвы, казалось, затих, и вдруг перед ним оказался перевёрнутый герб центуриона, когда тот склонился над ним.

«Храбрый. Глупый, но храбрый». Римский офицер наклонился, осторожно приоткрыл рот царя и сунул ему под язык маленькую серебряную монету, прежде чем глубоко вонзить свой клинок, ускоряя наступление благословенной тьмы.

* * * * *

Вар сидел верхом на коне, дрожа от утреннего холода, и взглянул на Брута, который выглядел таким же смущённым. Требоний ехал чуть впереди, рядом с Цезарем, на почётном месте победоносного полководца. За ними шли легионы – все семь в хорошем строю и бодром расположении духа, возглавляемые орлами. Это была впечатляющая колонна. Одна из самых масштабных демонстраций римских войск, которую Вар видел за все годы своего пребывания в Галлии. Семь легионов.

А впереди, за узкой рекой, впадавшей в то самое ущелье, которое выходило в нескольких милях отсюда, в долине обоза, которая теперь служила братской могилой для восьми тысяч белловаков, стоял лагерь противника.

И ворота его были открыты.

«Трубите в рога, — приказал Цезарь. — Посмотрим, что будет».