« Владелица , Люцилия. Когда речь идёт о рабах, это называется «владелец». Он почувствовал лёгкое угрызение совести, учитывая собственное отношение к рабам, но было что-то крайне тревожное в этой растущей близости между двумя женщинами. Словно наблюдал за тем, как два опасных галльских отряда объединяют свои силы, пока он стоял на стенах и ждал неизбежного нападения.

«В связи с этим, Маркус, я решил, что она будет зарабатывать две драхмы в неделю. Таким образом, в течение года она сможет выкупить своё освобождение и решить, остаться ли с нами как друг или пойти своим путём».

Фронто вздохнул. « Две драхмы в неделю ? Это почти половина того, что я платил за склад, ради всего святого. Бокко получает всего три обола в неделю, а он незаменим».

«Разве Кэтейн только что не сэкономил вам половину складских расходов?»

Фронтона снова охватило нервное напряжение. Как она это услышала? Он молил Фортуну, чтобы она услышала только это. Он шумно сглотнул. «Ну да, но экономия денег не означает, что мы должны тратить их на что-то другое».

«Не будь таким скупым, Маркус. Ты много тратишь на вино и азартные игры. Я прошу лишь о небольших накладных расходах».

Фронтону на мгновение пришла в голову мысль перечислить бесчисленные и весьма дорогостоящие накладные расходы, о которых она говорила, по сравнению с относительно небольшими расходами на несколько ночей, проведенных на вине. Но опыт давно научил его, каких аргументов следует избегать, и он капитулировал с видом равной капитуляции и нежелания.

«Кроме того, — добавила она многозначительно, словно читая его мысли, — сколько стоят твои два новых кулона? Я знаю, что ты заберёшь их сегодня днём. Постарайся не сломать их и не потерять по дороге домой».

«О, я не буду. Они мне понадобятся завтра, когда я буду выступать перед советом».

«Постарайся не выходить из себя и не отчуждаться еще больше, Маркус».

«Люсилия…»

«Да, вот так».

Фронто вздохнул, с кислой улыбкой заметил на лице Андалы лёгкую понимающую улыбку и повернулся, чтобы найти Масгаву. Тренировка не была запланирована, но внезапно он почувствовал почти непреодолимое желание что-нибудь ударить.

* * * * *

Фронтон поправил хитон и гиматий, стараясь выглядеть как можно более официально и симпатично, но как бы он ни играл с двумя слоями одежды, они сидели не так ораторски, как тога. Не то чтобы он чувствовал себя в тоге особенно комфортно, но, по крайней мере, традиционная римская одежда излучала властность и безмятежность, в то время как греческие одеяния казались такими же беспорядочными и изменчивыми, как и сами греки. Эти одеяния явно подходили для сидения на агоре и рассуждений о достоинствах и недостатках круговой природы знания, а не для риторических проповедей в правительственной среде.

Он взглянул на тень, отбрасываемую гномоном солнечных часов Пифея. Время пришло. Тень коснулась полуденной точки на широкой мощёной площади, и его взгляд устремился к агоре, расположенной за ней, с её центральной площадью и многочисленными административными учреждениями и зданиями. В частности, к булевтерию – залу заседаний, который для греческих городских властей был тем же, чем курия для Рима.

«Ты знаешь, что делаешь?»

Фронтон повернулся к Катаину и кивнул: «Что бы там ни было, я собрал все свои аргументы».

«Меня больше беспокоит, что ты потеряешь самообладание и все испортишь».

«Теперь ты говоришь как Люсилия».

«Это потому, что мы оба хорошо тебя знаем, и никто из нас не будет лгать только для того, чтобы утешить тебя».

«Пожелай мне удачи». Фронтон поднял руку и погладил изящную золотую фигурку Фортуны, висевшую на ремешке у него на шее, чувствуя себя немного спокойнее в её присутствии. Кивнув в последний раз Катаину, он зашагал по расходящимся линиям древних солнечных часов к агоре. Из-за разыгравшихся нервов он не заметил холодного ветерка, пока не прошёл через высокий арочный проём и не оказался в колоннаде общественного пространства, где ветер стих, а температура заметно поднялась.

Центральная площадь агоры уже была заполнена людьми, коротавшими время за делами и торговлей, спорами и контраргументами, публичными речами или просто сидящими со свежим хлебом и бокалом вина, наслаждаясь солнцем. Здесь, в самом сердце общественного форума Массилии, площадь со всех сторон была окружена колоннадой и расходящимися от неё зданиями, и, таким образом, защищённая от зимнего ветра, она была залита солнцем, создавая ощущение весны. В других обстоятельствах это было бы приятное и расслабляющее место.

Взгляд Фронтона упал на портик впереди. Наёмная городская стража – система, которую, как невольно подумал Фронтон, Риму следовало бы перенять, вместо того чтобы полагаться на частные силы знати – стояла по сторонам главного входа не для того, чтобы помешать проходу, а чтобы гарантировать отсутствие проблем. В конце концов, Массилия была демократией и теоретически более либеральной, чем Рим, и любой имел право присутствовать на совете. На практике, прожив всего несколько месяцев в городе, Фронтон понял, что греческая демократия примерно так же справедлива к народу, как и Римская республика. Правление по-прежнему фактически оставалось прерогативой богатых, как бы они ни отстаивали равенство демоса.

И римляне им не нравились.

Глубоко вздохнув и вознеся молитву Фортуне, он подошёл к колоннам и кивнул стражникам, проходя мимо. Здание с портиком вело на небольшую площадь с колоннадой, в центре которой стоял величественный алтарь Посейдона, любимца фокейцев, основавших этот город, и столь важного для морской торговли, обогатившей Массилию. Фронтон кивнул в знак уважения алтарю, проходя мимо. Пусть его называли как угодно, но, по крайней мере, на статуях он всё ещё напоминал Нептуна. Приближаясь к невзрачной двери напротив, он понял, что его мысли снова блуждали и он погрузился в мысленное сравнение божественных образов, хотя ему действительно нужно было сосредоточиться на задаче. Было ли это следствием его общей нехватки сна или, скорее, нервозности от того, что он делал?

Времени на раздумья больше не было, что, возможно, и к лучшему. Дрожа от беспокойства, Фронтон шагнул в дверной проём и оказался в тёмном помещении самого важного здания на городской агоре.

Булевтерион Массилии напоминал небольшой крытый театр. Перед полукруглым орхестром располагались изогнутые трибуны, а позади располагалась гладкая стена с высокими арками, пропускавшими свет и освещавшими внутреннее пространство. Несмотря на безоблачное небо, положение солнца и время года способствовали тому, что света почти не проникало сквозь полумрак, и многочисленные масляные лампы в нишах стен освещали происходящее.

Фронтон нервно сглотнул. В арке, обращенной к месту оратора, располагалось двенадцать рядов сидений, и, пожалуй, половина из них была занята. У большинства присутствующих были такие длинные бороды, что они закрывали шею их обладателя, а волосы были лохматыми и длинными, как статуи богов по всему городу. В среднем они были, вероятно, на десять лет старше Фронтона, и он был уже не молод. Это было тревожно, словно он стоял перед римским сенатом, что он делал несколько раз в юности.

Чиновник, следивший за порядком в суде, жестом пригласил его подождать, и Фронтон понял, что тишина — это не городская тишина, ожидающая его, а скорее затишье в речи предыдущего истца. Этот тучный, шатающийся мужчина средних лет со смуглой кожей, как у жителя Востока, выглядел почти в панике.

«Я... я не могу придумать ничего другого, чтобы сказать в свое оправдание, уважаемые советники».

Снова повисла неловкая тишина, которую мгновение спустя нарушил нервный пердеж тучного мужчины, донесшийся из помещения, созданного для идеальной акустики. Фронто с трудом сдержал смех.

«Можно?» — спросил старик, сидевший в зале, выглядевший почти как любой другой старик из присутствующих. Его коллеги кивнули, и он встал, указывая на сидящего на полу. «Вы не можете ничего привести в свою защиту, кроме слухов, предположений и экстраполяций фактов. Однако Алкимах предоставил нам подробности вашего преступления и свидетелей, подтверждающих их достоверность. Я понимаю, что, будучи иностранцем, вам будет трудно найти свидетелей в свою защиту, но простая истина заключается в том, что этот суд может выносить решение только на основе фактов, а факт в том, что ваша вина доказана, Ахинадав из Тироса. Поскольку вы не можете предоставить никаких доказательств в свою защиту, совет присуждает вам выплатить двадцать тетрадрахм городу на необходимый ремонт причала, пять тетрадрахм владельцу судна «Электра» и восемь драхм каждому капитану, которому ваши действия причинили неудобства».

Лицо смуглого человека вытянулось от разочарования, и Фронтону вдруг стало его очень жаль. Человек выглядел сломленным, а только что наложенные штрафы парализовали бы даже самое благополучное предприятие. Когда Ахинадав, шаркая, уходил со сцены, вытирая лоб и свежие слёзы, Фронтон почувствовал, как у него ёкнуло сердце. Он был следующим, и вряд ли ему будет легче.

«Марк Фалерий Фронтон, — объявил чиновник, — виноторговец, житель Массилии и гражданин Рима». Мужчина жестом пригласил его вперед, и Фронтон оказался под пристальным взглядом более сотни глаз. Он почувствовал внезапную потребность пукнуть и сжался изо всех сил, отказываясь наотрез показывать слабость на таком раннем этапе. Его взгляд блуждал по группе. Большинство было трудно отличить друг от друга, но его острый взгляд вскоре выделил двоих, которых ему было велено искать. Катаин в очередной раз доказал свою полезность — странный северянин был кладезем информации о городе. И действительно, Эпенет был одет в зеленый хитон и желтый гиматий, которые выделяли его среди суровых коллег, где-то слева вверху. За ним нужно было следить, сказал Катаин. Посмотри ему в глаза , добавил он. Фронтон посмотрел и содрогнулся. Даже на таком расстоянии он видел чёрные блестящие шары, отражающие свет масляных ламп. Это были мёртвые глаза акулы, без единого белка. Казалось, будто смотришь в бездну.

Он перевел взгляд на другую фигуру. В первом ряду справа сидел старик, ничем не отличавшийся от большинства остальных, если бы не отсутствие руки. Культя, отрезанная по локоть, весело махала соседу, пока они тихо беседовали. Полиадас. Будучи посланником Массилии в Риме, он много раз посещал столицу и, как говорили, относился к республике благосклоннее большинства своих сверстников. Катаин довольно резко заявил, что однорукий старик – единственный член буле, у которого Фронтон мог рассчитывать на сочувствие.

«Выскажите свое мнение», — объявил оратор в предыдущем случае, снова садясь на свое место и устраиваясь в удобном гиматии.

Фронтон прочистил горло и почувствовал, как его охватывает паника. Он не мог вспомнить ни слова из того, что планировал сказать! Это, конечно же, было одной из причин, по которой он всегда твёрдо стоял на своём и не хотел играть никакой роли в управлении Римом. Подавив панику и стиснув в кулаки готовый вырваться наружу пердеж, он откашлялся и широко раскинул руки.

«Благородные и уважаемые члены массилийской городской думы, я предстаю перед вами не как римский купец или сын республики. Я предстаю перед вами как верный житель Массилии». Множество голов закивали, и Фронтон вздохнул с облегчением. Пока всё идёт хорошо. «Недавний налог на иностранных торговцев в городе, как, я уверен, известно уважаемым советникам, уже разрушил ряд торговых предприятий, долгое время занимавших важное место в экономике города. Благодаря тщательной реструктуризации и просто удаче, моему винному бизнесу пока удаётся держаться на плаву во время перемен, хотя в ближайшие месяцы мне тоже грозит разорение».

Новость встретила тишина, и Фронтон почувствовал, как присутствующие не испытывают никакого сочувствия. «Массилия была основана как торговая колония исследователями из Фокеи столетия назад, — продолжил он. — Эти земли когда-то принадлежали галлам, а теперь республика граничит с вашим городом. Массилия, как и со времён фокейцев, живёт за счёт торговли, и все мы, в какой-то степени, здесь иностранцы. Обложить разорительными налогами негреков — значит ограничить рост и доходы города, что не понравилось бы вашим предкам. Разве вы этого не понимаете?»

Чёрт возьми. Куда подевались все его здравые, обоснованные аргументы? Голова, похоже, опустела от заготовленных фраз, оставив лишь отчаянные мольбы и полуагрессивную надменность. По крайней мере, старый однорукий Полиадас услужливо улыбался ему. Один из стариков помахал рукой, привлекая внимание Фронтона.

«Похоже, ты, виноторговец Фронтон, полагаешь, что новый налог предназначен для негреков. На самом деле, этот налог распространяется на всех неграждан Массилии, независимо от их происхождения. Грекоговорящий житель Сицилии будет платить налоги так же верно, как и римлянин. Однако, если римлянин станет гражданином Массилии, он будет освобождён от уплаты налога. И помни, этот налог не распространяется на тех, кто ввозит товары в город, или на тех, кто покупает их у нас. Он распространяется только на любой бизнес неграждан в городе, который ввозит и продаёт товары. Такие действия не приносят городу никакой пользы. В этом и заключается корень налога».

«И чтобы стать гражданином Массилии, я полагаю, мне нужно будет отказаться от гражданства республики?»

Общий гул толпы ясно дал ответ. Катаин уже поднимал эту возможность в одном из разговоров, но Фронтон просто не мог этого сделать. Ему нравилась Массилия, ему нравилось жить здесь, и он надеялся со временем занять достойное место среди греков, но он был гражданином Рима из очень древнего рода, и никакой торговый спор не заставил бы его отказаться от этого. Когда он представил себе свою виллу на холме, его осенила мысль, и он улыбнулся.

«Мои дела не в городе , уважаемые советники. У меня там склад, но центр моих дел — в моей вилле, которая, как вам, возможно, известно, расположена на холмах за городом, на территории, откуда открывается вид на земли республики». Конечно, это было мелочно, но теперь он хватался за соломинку, и его разумные доводы были отброшены.