Раздался звук, который Фронтон распознал как звук отогнутого заостренного железа о твердое дерево, и главарь нарушителей крикнул: «Вытаскивай!»

Фронтон смотрел, как трое мужчин развернулись и убежали, радуясь, что наконец-то ускользнули из-под его посоха. Тот, у кого были сломаны рёбра, уже стоял на ногах, обхватив руками ноющий живот, но бежал, спасая жизнь, вместе с остальными. Один из них помогал подняться последнему – тому, которого Фронтон первым сбил с ног. Римлянин поморщился, когда убегающие хулиганы остановились достаточно надолго, чтобы разбить несколько амфор и схватить пару маленьких, более портативных ваз, а затем исчезли.

Фронтон на мгновение оперся на посох, тяжело дыша благодарно. Один из сбежавших головорезов услужливо поставил лампу на стол, когда они столкнулись с ним, и оставил её там, когда бежали, свет продолжал освещать комнату золотистым светом. Он проковылял к столу и, сунув ноги в сандалии, обернулся и увидел Гликона, хромающего по складу. Щетинистое лицо и коротко стриженные чёрные волосы местного работника блестели в свете лампы. Он крепко прижимал одну руку к груди, кровь из какой-то небольшой раны впитывалась в хитон, и он явно получил удар по ноге, который и вызвал хромоту, но не до крови. Повезло ему, или Гликон оказался более искусным бойцом, чем думал Фронтон. У грека была лишь короткая дубинка, и он выжил в схватке с ветераном-преступником, вооружённым клинком.

«Ты в порядке, Доминэ?»

Римская форма обращения, образованная в рамках греческого предложения, казалась крайне странной, но тон был уважительным и заботливым, и Фронтон обнаружил, что проникся симпатией к этому странному человеку.

«Удивительно, но, похоже, я совершенно невредим», — он сердито посмотрел на кучу черепков дальше по складу и на растущую вокруг них тёмно-красную лужу. «Кажется, мой запас не так уж и хорош. Думаю, это хиосцы спешат в сточные канавы». Он покачал головой, переходя к более насущным проблемам. «А ты? Вижу, у тебя кровь идёт. Это просто рана? Лучше тебя осмотреть. Врачам в городе ещё рановато, но мажордом Бальбуса — бывший полевой медик, и он кое-что знает о ранах».

Гликон улыбнулся. «Ваша жена вне себя от беспокойства, сэр. Я могу пойти к дому Бальбуса или даже сам зашить рану. Первым делом: давайте отвезём вас домой, сэр».

Фронто медленно кивнул. «Если вы действительно в порядке. Не могу не поблагодарить вас за ваше своевременное прибытие. Ещё четверть часа — и мои деловые проблемы были бы последними из моих забот».

Гликон указал на дверь. «Я принёс запасные ключи, сэр. Идите и умойтесь в фонтане снаружи, а я запру дверь и встречу вас там. Вы могли бы обойтись без брызг чужой крови, когда вас увидит госпожа. Это вызвало бы непростые вопросы, сэр».

Фронтон кивнул. «Совершенно верно. Мудрый совет, друг мой. Увидимся снаружи, когда я приберусь. А когда вернёмся домой, я хочу каждую ночь выставлять на складе двух вооружённых охранников. Гиерокл только что перешёл на новый уровень. Я заставлю его пожалеть об этом».

* * * * *

«Мне это все равно не нравится».

Луцилия терпеливо кивнула. «Знаю, дорогая. Иногда ты ведёшь себя поразительно не по-римски, понимаешь, дорогая? Но помни, что у этих людей скоро появится крыша над головой, тёплый дом, хорошая еда и даже немного денег. Лучше, чем у свободных, но бедных римлян. И каждый раб, которого ты покупаешь, — это тот, кого ты спасаешь от полевых работ или шахт, если ты снова чувствуешь себя филантропом. Они не поймут своего счастья, проведя юность в землянках и умываясь в ручьях».

Фронтон фыркнул: «Извини, Луцилия, но такой ограниченный Romanitas свойствен только тем, кто не сражался бок о бок с галлами. Не забывай, что многие из них служили в армии Цезаря. У них свой мир, который в каком-то странном смысле более цивилизован, чем наш. И они не живут в землянках. У них дома из камня и дерева, с окнами, дверями, коврами и мебелью».

«И маловероятно, что снова разразится война рабов», — продолжала Луцилия, словно он ничего не говорил. «Поражение Спартака преподало людям урок».

«Чёрт возьми! Это послужило людям уроком на пару лет. Некоторые люди стали избегать рабов, но остальные на несколько месяцев перестали обращаться с ними так плохо, пока ужасы не забылись, а потом снова принялись избивать мальчиков и трахать девочек, как подобает добропорядочным римским pater familias ».

«Тогда вы станете исключением из правил».

«Ты не понимаешь, Луцилия. Большинство рабов на рынке — галлы того или иного племени. Возможно, я даже командовал боем, когда некоторых из них схватили. А даже если и нет, они когда-то были свободными людьми с чувством благородства, и вряд ли отнесутся к новому римскому хозяину с каким-либо одобрением. Если купишь галла и будешь говорить по-латыни, следи за самодельным ножом в ночи».

«Тогда будьте разборчивы в том, кого мы покупаем. Я вполне способен подобрать хороших домашних рабов. Вы можете помочь нам с галлами, а Гликон знает мир торговли, поэтому он может дать нам дельные советы, кого взять для вашего бизнеса».

Фронтон обернулся и посмотрел на темноволосого грека, следовавшего на почтительном расстоянии. За ним Масгава и Аврелий внимательно наблюдали за толпой. Масгава решил, что после «инцидента» на складе Фронтон по возможности будет сопровождать вооруженную охрану, а у бывшего офицера не было сил спорить. Поэтому, пока Биорикс и Аркадиос охраняли склад, его и Луцилию сопровождали крупный бывший гладиатор и суеверный бывший легионер. Оба были одеты в неприметную местную одежду, но с длинным и коротким кинжалами на поясе под плащами, которые все носили, защищая от холода януария. В прошлом месяце температура наконец-то поднялась, и небо уже несколько недель было голубым. По крайней мере, здесь никогда не было снега и заморозков, как на севере, но с моря все еще дул пронизывающий ветер.

Гликон явно делал всё возможное для дела. Используя свои связи в городе, он сумел заключить несколько небольших сделок, чтобы снизить давление. И он работал не покладая рук, несмотря на отсутствие надбавок к зарплате. И, конечно же, он спас шкуру Фронтона на складе. Люцилия хотела сделать ему подарок за то, что он вовремя отвлёкся, но Гликон отказался, назвав это своим долгом. Он был хорошим человеком. Но…

Вдали от агоры, рядом с огромными складами керамики и обжиговыми печами, испускающими в небо едкий дым, рынок рабов, как ни странно – учитывая общий хаос греческого города-государства – представлял собой гораздо более упорядоченное и солидное зрелище, чем раскинувшийся римский стадион. Обнесённое широкой стеной, это место состояло в основном из трёх больших блоков загонов, каждый из которых был разделён на комнаты с табличками торговцев, центрального двора с блоком для демонстрации товаров, ряда деревянных скамеек, которые легко можно было использовать как театр, и отдельного здания, где размещались сотрудники рынка и стража.

Небольшая группа подошла к воротам комплекса: Луцилия почти жужжала от предвкушения торговли, Масгава и Аврелий внимательно осматривались, а Фронтон с тоской смотрел на таверну «Артемида» через дорогу. Когда они приблизились к стражникам, Гликон шагнул вперёд и открыл кошель с деловыми деньгами, которые он нёс от имени своего работодателя.

«Мы здесь с частным визитом».

Двое мужчин посмотрели на кошель и наблюдали, как Гликон отсчитал по две мелкие монеты каждому, прежде чем кивнуть и жестом показать, что нужно войти. Таков был порядок вещей. Те, у кого были влияние или деньги, или и то, и другое, могли организовать такой визит, вместо того чтобы сидеть в толпе на публичных торгах через час или около того и спорить с остальными покупателями. За небольшое вознаграждение стражнику у ворот и небольшое пожертвование в фонд рынка им разрешалось осмотреть внутренние загоны, выбрать любые товары, которые они хотели купить, а затем поговорить с торговцами, которые будут здесь готовиться к главному событию. Если сделка будет достигнута рано, этого раба снимут со счёта для частной сделки.

Пройдя через ворота, Гликон передал ещё несколько оболов младшему чиновнику, который отвёл их к первому из трёх зданий. «Извини, Купиос , но доступно только одно здание. Мы ожидаем большую партию, но зима — неблагоприятное время для поставок, и два других здания пока остаются пустыми».

«Может быть, нам стоит вернуться в другой день?» — пробормотал Фронтон, но Лусилия улыбнулась мужчине. «Я уверена, мы найдём то, что нам нужно, сэр».

Мужчина поклонился и открыл дверь, чтобы они могли войти. Внутри было душно и жарко даже от входа, и Фронтон передал свой плащ чиновнику вместе с остальными, чтобы повесить их на крюки и ждать возвращения.

Следующие четверть часа заняли высокое место в списке событий, которые Фронтон не хотел повторять. Условия содержания рабов, естественно, привели к тому, что всё здание провоняло фекалиями, мочой, рвотой и нечистотами. Обитатели, знакомые с порядком вещей, бросились к решётке и стали требовать, чтобы их выкупили, отчаянно желая убраться из этого места. Пока Луцилия просматривала их, старательно держась вне досягаемости размахивающих рук, Гликон осматривал их. Масгава выглядел совершенно больным, и Фронтон поймал себя на мысли, как долго этот здоровяк-нумидиец прожил в подобном месте, прежде чем ему вручили клинок и отправили на пески. Аврелий выглядел нервным, но, с другой стороны, для такого здоровяка Аврелий всегда выглядел нервным.

Фронто наблюдал, как Луцилия выбрала невысокого узкобёдрого испанца с лицом бойцовой собаки и телосложением борца. Гликон расспросил мужчину и обнаружил, что тот говорил не только на родном языке, но и на латыни и греческом, а также знал цифры и буквы. Судя по компании в этой камере, его хозяин не подозревал о его талантах, естественно, причислив его к другим силачам. Луцилия всегда была находчива. Сделка уже найдена.

Он пытался возразить против того, чтобы она вообще выбрала галла, хотя подавляющее большинство, похоже, были галлами. В конце концов, ему пришлось отступить и уступить ей хрупкую рыжеволосую девушку из Паризи, которая так нервничала, что Луцилии пришлось уговаривать её подойти к решётке. У Фронтона были свои подозрения относительно того, насколько замкнутой может быть девушка на вилле, и он мысленно отметил, что нужно держать её подальше от клинков и других острых предметов.

Луцилия и Гликон вместе приступили к поиску для Фронтона новых рабочих. Пока они обсуждали предлагаемую недвижимость, переходя из камеры в камеру, Фронтон начал разглядывать таблички на стенах. Надпись на греческом была особенно неровной, и ему приходилось концентрироваться, чтобы перевести слова. Имена различных торговцев были исключительно греческими: Анатолий , Никомах , Тихон . Его глаза расширились, когда он прочитал текст на табличках под именами торговцев. Сами торговцы, возможно, были греками, но имя поставщика также указывалось для прозрачности бизнеса, и Кесарас появлялся на четырех из каждых пяти ячеек. Казалось слишком большим совпадением, что рабов поставлял больше одного человека с таким именем.

«Луцилия, эти рабы почти все от Цезаря. Они вернулись с прошлогодних боёв. Я, наверное, видел кучу таких лиц в Алезии».

«Перестань беспокоиться, Марк. Вполне естественно, что многие рабы Цезаря оказались здесь. Ему нужно рассредоточить пленников. Отправка их всех в Рим просто разрушит рынок. Теперь тебе нужно иметь деловую хватку».

«Мне это не нравится».

Он заглянул в загон Тихона, на обитателей, и его услужливое воображение облачило их в бронзу и кольчуги, вложив в их руки клинки. Внезапно он снова оказался в отчаянной схватке за ворота Монс-Реа. Более того, он мог поклясться, что тот, кто сейчас пристально смотрел на него широко раскрытыми голубыми глазами, на самом деле метнул в него копьё. Он вздрогнул и отвернулся от загона, открывая рот, чтобы заговорить. Но как только он отступил, чья-то отчаянная рука ухватила край его бледно-зелёного хитона и тёмно-зелёного гиматия, надетого поверх него, и он почувствовал, как одежда с него срывается. Он резко остановился, когда ткань обхватила его талию, оставив голым до пояса. Обернувшись, он рванул на себя одежду, вырвав её из рук раба. Чиновник, следовавший за ними на почтительном расстоянии, бросился к ним с тонкой деревянной палочкой, ударив заблудшего раба по рукам и вызвав вопль.

«Приношу свои извинения, Купиос, но я настоятельно рекомендую вам не подходить слишком близко к товарам. Если хотите рассмотреть их поближе, у нас есть охранники, которые следят за порядком».

Фронто заворчал, пытаясь распутать два спутанных предмета одежды.

«Римлянин!»

Все пятеро обернулись на зов, и Фронто нахмурился.

«Римский офицер», — добавил хриплый женский голос. «Времён войны с Белловаками, да?»

«Что, во имя Юноны...?»

Одинокая фигура стояла в пустой камере, вцепившись в прутья. Она была грязной, но её поза не напоминала позу сломленной рабыни. Выпрямившись, она рассмеялась.

«Снова голый, Роман. Но на этот раз не такой уж маленький, а?»

Кровь Фронтона застыла в жилах, он повернулся к Луцилии и увидел, что ее вопросительный взгляд упал на него.

«Боги, этого не может быть».

«Маркус, кто эта женщина, которая, кажется, знает тебя?»

«Она… э-э. Это была женщина из племени Белловаков, которая чуть не утопила меня в реке в землях Белгов. Сколько? Шесть лет назад? Семь? Как, во имя Фортуны, она здесь оказалась?»

Он отказался от попыток распутать одежду, просто обмотал её вокруг себя и через плечо, направляясь к камере. Она стала старше, лет тридцати, и носила лохмотья, да и память у него уже не та, что прежде, но эти глаза невозможно было спутать ни с чем. Это была та самая женщина, которая схватила его клинок, пока он купался в холодной реке, и которая вцепилась в него, как щенок, ищущий дом, пока он не сунул её Криспу.

«Почему она находится в своей камере?» — спросил он чиновника.

«Она — настоящая беда, Купиос. Она выглядит хорошо, но постоянно уходит и возвращается. Никто не хочет её держать. Некоторые её били, но говорят, что от этого она становится ещё более дерзкой. Она кажется невосприимчивой к боли. Сетос, торговец, её обожает. Он постоянно продаёт её за хорошую цену, а она возвращается к нему задешево, чтобы продать снова».