Черный воздух, разорванный дымом, оседал на растрескавшихся губах каплями яда слов, которые утонули в молчании всех опоздавших. В сумраке несбывшихся надежд и глупых обещаний таяли смыслы, под сенью меркнущих ветвей чахнущего сада, где под корой, в самом сердце деревьев, кишели прожорливые жуки. Деревья смирились со своей смертью. А люди…

Люди куда-то бежали, гудела канонада со стороны академии, снова взрывалось что-то на фабрике.

Джоэл шел через сады, огороды и дворы – за время противостояния все смешалось единым образом разрушений. Хлопали на ветру створки шкафов, свешиваясь из провалов развороченных домов, сгоревших, распотрошенных.

Утварь и мебель, покрошенная в щепки, валялись везде выпавшими внутренностями живого существа. И смешивались с кровью людей. Трупы никто не выносил, никто не очищал улицы от признаков смерти. У Вермело не осталось сил старательно забывать, что они в ловушке.

Теперь это ощущение всецело окутало Джоэла. Он хватался за грудь, где теснилось замирающее жмущееся сердце. Воздуха не хватало, все хуже скручивал нервозный хрипящий кашель. Но приходилось идти, снова едва не на четвереньках прорываться к пекарне. Без Батлера, без друга, в котором не осталось доброты и мягкости из-за всех ударов судьбы. Он принял себя как проклятого без проклятий и изгнал Джоэла, не оставив сомнений, что больше не желает никого видеть. Хотя теперь весь город возопил от своего вечного проклятья.

«Дойти бы… дойти», – твердил Джоэл, переваливаясь через забор. Его валило с ног бессилие, дрожали руки. Батлер… не дождался, не дал взглянуть на Иду. Они ничего не могли сделать. Или все-таки могли? Ответ уволокла беспощадная погибель.

– Джо! Заходи скорее, – крикнула из окна второго этажа Джолин. В руках она держала арбалет, хотя едва ли умела стрелять.

– Опять ты один пошел! – с порога напустился на напарника Ли. – Почему ты никому вечно ничего не говоришь? Мы же договорились: без тайн.

Слова тонули и теряли смысл, Джоэл медленно вошел в пекарню, тяжело сел на табурет, привалившись к стене.

– Я был у Батлера. Был.

– И зачем же ты был? – нахмурился Ли, размахивая выуженным из-под подушки в углу клочком бумаги с указаниями. – Ты все-таки предал Батлера. И как, стало легче? Рассказал про Иду… И кому! Рыжеусому! Я увидел твои записи.

Джоэл отвернулся: не следовало хранить эту бумагу так близко, но в каком-нибудь тайнике ее бы просто не нашли. И снова он ощутил себя предателем. Врал всегда именно он, скрывал информацию для общего блага, чтобы не тревожить дорогих людей. И еще говорил, будто не умеет убедительно лгать. Врать – нет, скрывать – да. Во имя благой цели, а выходило, что дорогие люди все меньше верили ему. Так он потерял Батлера, так теперь мог потерять крайне возмущенного Ли.

– Я хотел помочь Иде, – прошептал Джоэл.

– Тогда лучше бы не признавался сразу.

– Сразу? Рыжеусого я встретил недавно, – недовольно, как рычащий волк, оскалился Джоэл.

– А до этого? – немного смирил пыл Ли, начиная присматриваться к Джоэлу, похоже, уже понимая, что его замешательство – это не просто усталость от похода по опасным улицам.

– Ученые действительно пытались изобрести средство. Но я не говорил им про Иду, только Рыжеусому, – бесцветным голосом объяснил Джоэл.

– Но собирался! Ты тайком забрал материалы для исследований. Хорошая же дружба, – сжал кулаки Ли. – А я тебе такой же друг? Когда и как ты мне лгал?

– Что случилось? – Джолин спустилась с верхнего этажа, откладывая арбалет.

– Я не лгал. Батлер сходил с ума от горя. Ли, тебе я никогда не лгал!

– Не лгал, но…

Ли резко осекся, отступив на шаг, его недовольство сменилось неверием и одновременно пониманием, что случилось:

– Ида?.. Она?

– Она стала сомном, а Батлер… Он убил ее.

Ли и Джолин разом охнули и закрыли лица похожими жестами. Они прятали слезы, но еще могли плакать, плечи их сотрясались, и боль изливалась соленой водой. А Джоэл сидел истуканом, и у него не осталось сил даже на глухой звериный вой. Пустота – вот и все, что охватило его. Новость об обращении Иды пробила огромную дыру в груди.

– Я не успел, – еле слышно сказал он, и слова кинжалами расцарапали гортань.

– Ты не мог ничего сделать, не мог, – прошептал Ли и обнял Джоэла. – Прости меня, я должен был догадаться.

– Ты ничего не мог сделать, – подтвердила Джолин, обнимая разом Джоэла и Ли. Так они и застыли нагромождением странного скульптора. Три дерева, сплетенные ветвями, в больном засыхающем лесу. Но их еще согревало тепло друг друга, они еще были живы, еще осталось что-то живое, кто-то живой.

– Мы… не успели? Все зря? – тоскливо проскулил Вен Даррен, виновато лизнув свесившуюся руку Джоэла, который погладил по бархатистой мшистой шерсти, успокаивая зверя:

– Не зря, не зря. У нас остались три пробирки с кровью. Они все равно могут пригодиться.

– Для Джолин? – задумался Ли.

– Пока не знаю, – выдохнул Джоэл. Больше всего он боялся, что придется запирать, как несчастную Иду, их любимую Джолин. Он поклялся защищать ее от самой себя, от ее кошмаров. Но они не прекратились: в Ловцах Снов продолжали возникать омерзительные твари.

Каждое утро Джоэл и Ли аккуратно по старой привычке снимали и вытрясали содержимое сетей, развешанных снаружи и внутри дома. Смерть Иды точно сломила в них что-то, разбередила все старые раны: угадывались и гадкие черты отчима Ли, и незнакомые лица искаженных жертв Бифомета Ленца.

– За что нам все это… – тихо вздыхал Джоэл, когда они лежали на узкой тахте втроем, придвинув к ней спущенную со второго этажа кровать Джолин. Теперь места хватало всем, но они больше не предавались страсти.

Их измотало тягучее невыносимое ожидание: спустя два или три дня после злосчастного визита к Батлеру с башен перестали лететь пламенные призывы Энн. Эфир затих мертвенной пустотой, только вдали, то приближаясь, то удаляясь, рокотали выстрелы пушек и взрывы гранат.

– Уман! Сдай Цитадель, вы окружены! У нас Сюзанна с твоими бастардами. Не сдашь крепость через два дня – мы убьем их! – донесся на заре четвертого дня от убийства Иды разъяренный голос Энн, чужой, невообразимо свирепый. Голос в этом новом раздробленном мире, где у каждого оказывалась своя фарфоровая маска смерти. С Батлера и Энн уже слетели личины благочестия и доброты, смылись, как надпись на прибрежном песке набежавшей волной. Кровавой, пенящейся, беспощадной.

– Она не способна на это! Она не убьет детей, – охнула Джолин, растирая мучным фартуком текущие из глаз слезы. В последние дни она плакала все чаще, Ли тоже, только украдкой, словно оставались способные осудить его слабость. Джоэл же… просто молчал. Два дня не говорил ни слова, сидя на табурете возле двери, потом его кое-как привели в чувства увещевания и забота.

Он вспомнил: еще остались те, кого хотелось защитить и сберечь. Пока об их маленьком мире на Королевской улице будто забыли.

«Может быть, Энн отпустила нас? И Рыжеусый… Он ведь не угрожал», – утешал себя Джоэл, но в великодушие неукротимой охотницы верилось слабо. А в благородство Марквина Сента и секты Дирижабля – того меньше.

На следующую ночь после сообщения они не могли уснуть, лежали растянувшимися бревнами, убеждая друг друга, как важен отдых, но радовались смене часов караула. Дежурство на втором этаже означало хоть какое-то действие, а не страшную неподвижность, в которой застыл Вермело.

В алой ночи стесывалось сознание, утопая в сумрачных видениях догоревшей эпохи. Они дожидались утра, исхода. Но измученно засыпали и вместо покоя обретали лишь кошмары. Джоэл пробудился от влажных капель измороси на лице: пекарню заволок густой туман.

– Ли! Проснись, – ткнул он друга в бок.

– Что? Ох, опять этот сон, – потряс головой Ли. – Будто ты уходишь, а я не могу догнать тебя в тумане. Будто ты… покидаешь меня.

– Я тебя никогда не оставлю, вас обоих, – успокоил Джоэл, погладив Ли по голове, и отправился в дозор, попутно осматривая Ловцы Снов.

«Не обратиться бы нам всем! Только бы не обратиться! Не сейчас!» – заклинал он, вспарывая клинком слабо шипящий комок невообразимых тварей, несчастных притачанных друг к другу существ, отблесков выстраданной памяти.

Похоже, смутная тревога и гнетущее уныние после гибели Иды заставили вылезти все потаенные страхи, и чем больше Джолин боялась, тем омерзительнее делались ее химеры. Теперь они напоминали скорее не жертв секты, а сплетенную в едином порыве ярости разноцветно-темную толпу, по которой палили из пушек, которая резала без разбору врагов и мирных жителей, неудачно оказавшихся на линии огня.

Несколько раз в своих вылазках Джоэл сам едва не попадал в такие водовороты. Необходимость покидать пекарню тоже сводила зубы бессмысленной тревогой каждый раз, когда кто-то переступал порог.

В эту ночь, когда Джоэл тревожил темноту пронзительным взглядом, а в мозолистых руках сжимал их общий заветный арбалет, на Королевской улице наметилось движение. Тихое, едва уловимое. Снова кто-то скрипел кустами гортензии на заднем дворе, неуверенно огибая дом, точно не зная, как лучше подступиться к хлипкой крепости с закрытыми ставнями.

– Съесть? Я голоден! Можно я его съем? – ощерился Вен Даррен, пробудившись от чужого запаха возле дома, который он охранял лучше любой сторожевой собаки.

– Тихо, иди лучше спать. Я знаю, кто это, – махнул ему Джоэл, на что зверь недовольно потряс головой, но отправился в спальню. Он оставался наверху, утверждая, что так быстрее просечет, если кто-то влезет на чердак. Но на этот раз к ним пожаловали не мародеры. Джоэл прекрасно узнал тощего типа, который отсалютовал измятым драным цилиндром с гогглами, когда увидел силуэт в окне второго этажа.

– Ну, здравствуй, Рыжеусый, – вздохнул Джоэл, спустившись и приоткрыв окно, выходящее во двор.

– Ну, здравствуй. Удачный эксперимент.

Ночной гость двигался с грацией наполовину сломанного механизма: длинные руки и ноги дергались, как выпадающие из пазов детали и скрежещущие вылетающие шестерни. По виду, ему за прошедшее время крепко досталось, и не один раз. Революционеры раскололись на лагеря, и секту Дирижабля, вероятно, поддержали далеко не все. Иначе Рыжеусый не озирался бы испуганной мышью.

– У вас осталась кровь создания Хаоса? – сказал он вместо приветствия.

– Да. Собственно, и само создание еще с нами, – заметил Джоэл, не понимая такой поспешности, но Рыжеусый снова обернулся и приник к фасаду, словно за ним гналось чудовище.

– Прекрасно. Перелейте кровь уцелевшей из секты, – сказал он отрывисто и нервозно. Джоэл нахмурился, опасаясь снова ошибиться, довериться сумасшедшему, коим выглядел теперь Рыжеусый, и ответил:

– Но она не обращается.

– Перелейте. Отложенное обращение, боюсь, хуже всего. Там может случиться обращение в сомна одновременно с обращением в создание Хаоса, – твердо заявил собеседник, отметая опасения о ясности своего рассудка. – Как бомба с часовым механизмом. К такому выводу я пришел, сравнивая все случаи из секты Ленца. Вы должны освободить ее силу.

– А если она вообще не обратится? – сомневался Джоэл. Пробирки с кровью он держал всегда при себе, как величайшие сокровища. Этот плохо изученный дар Хаоса, а вернее, друга из Хаоса.

– Все рано или поздно обращались, – как приговор палача отчетливо произнес Рыжеусый. – Их держали под замком, ждали. Кто-то провел в подвалах Цитадели пять лет в образе человека. А потом все равно стал созданием Хаоса. Но не сомном.

– И из него выкачивали кровь, – добавил Джоэл, сжимая зубы.

– Да.

– Проклятье, и все это творилось у нас под носом.

– Все видят ровно столько, сколько хотят видеть. – Рыжеусый философски развел руками. – Цитадель считала опасными превращенных Ленцем, истерзанных им, искалеченных. Ты – куда более совершенное творение. Все шло под контролем и по плану.

– Будь добр, оставь восторги по поводу своего блистательного успеха при себе, – поморщился Джоэл, не желая больше участвовать в сомнительных экспериментах. Иде они не помогли, не факт, что обещали помочь Джолин. Особенно не помогли бы избавиться от кошмаров. Хотя с Идой они ничего так и не испробовали. И Джоэл испугался снова не успеть из-за своей преступной нерешительности.

– Оставлю. Я ухожу, – с нотками ненормального восторга и гордости заявил Рыжеусый. – Жаль, что я не узнаю, был ли эксперимент удачен. Но, так скажем, делюсь информацией в память о Грете.

– Куда уходишь? – не понял Джоэл, с чего бы Рыжеусому похваляться намерением спрятаться в очередном темном углу, подобно таракану. Но нет, ученый говорил о другом.

– Вместе с нашей сектой Дирижабля. Мы улетаем за стену. Сначала захватить его надо, правда.

Джоэл поперхнулся воздухом: от них собирался убежать единственный человек, который хоть что-то понимал в цитологии и изменениях организмов под действием ауры Хаоса. Конечно, полубезумный плут и, возможно, мерзавец, но он единственный давал внятные ответы.

– Рыжеусый, не делай этого! Вы все умрете. Змей вас съест, как Грету, – с горячностью предупредил, как старого друга, Джоэл, но собеседник выпрямился и поднял слегка подрагивающий длинный палец с видом умудренного жизнью знатока.

– Грета попала под мусорный завал. Я уверен.

– А я был там и видел! – прорычал Джоэл, но Рыжеусый не слушал, продолжая свою горе-лекцию без благодарной аудитории:

– Я долго размышлял и пришел к выводу, что Змея нет! Его просто выдумали, чтобы держать народ в узде и подготовить все для экспансии на территории созданий Хаоса. А Змей – это просто угроза, манипуляция общественным сознанием. Мы видели за стеной зеленый маяк. На него и полетим! Это еще одна колония выживших. Наверняка!

– Это ловушка Змея! Там маяк, а вокруг него Разрушающие, они убьют всех. Я видел… видел во снах, – запротестовал Джоэл и понял, что больше доказательств у него нет. Рыжеусый лишь снисходительно рассмеялся.

– Прости, мой ненадежный друг, во сны я не верю, а в эмпирические наблюдения – вполне. И они не доказывают существования Змея. Жаль, что ты не захотел лететь с нами, мой удачный эксперимент. И еще… Вы с Вен Дарреном попрощайтесь поскорее. Вроде бы скоро перемирие в боях обещают. Выпустите его за стену! Цитадели не хватает стимуляторов, они ищут украденное создание Хаоса. И, боюсь, Уман знает, где вы можете укрываться. Он сам в осаде, но некоторые охотники еще могут выходить в город. Хотите спасти принца – надо действовать как можно скорее. Ему-то за стеной точно будет лучше, чем здесь. А мы встретимся с нашим дорогим королем и принцами уже там!

– Ох, монархисты, король не знает, что он король… Но спасибо тебе, Рыжеусый, – кивнул Джоэл. – И все-таки… не летите за стену, это ловушка! Там ничего нет, никаких других поселений.

Но он уже убеждал липкий осенний мрак сырой ночи, пахнувшей прелой землей и дымом, который за последние дни въелся в стены домов и покрыл души людей, не оставив ни единой белой прогалины. Рыжеусый стремительно нырнул за угол дома и испарился, с легким треском перевалившись через разрушенный забор и гору раскрошенного кирпича.

«Они сумасшедшие. Если перелить человеку кровь созданий Хаоса, то, возможно, за стеной еще можно выжить. Но не так. Никто не может победить самого Змея. Никто, кроме Стража Вселенной. Но и он проигрывает», – думал Джоэл, глядя в фиолетовые переливы ненастной ночи.

– Что он сказал? Я не все слышал, – тревожно спросил разбуженный Ли. Они с Джолин, кажется, вовсе и не спали, а тихо лежали, вслушиваясь в слова странного визитера. Но больше он обещал не появляться. Рыжеусый летел на верную смерть с тем же упрямством, с которым Энн теперь губила Цитадель и переворачивала до самого дна весь город.

– Многое, – отозвался Джоэл.

– Он говорил что-то о переливаниях крови и, похоже, обо мне. – Джолин вскочила на тахте, натягивая одеяло до глаз, подбирая колени к груди и обхватывая их истончившимися бледными руками. Она боялась, как и они все. Боялась, хотя и понимала, что три пробирки с кровью Вен Даррена оставили для нее. Теперь Рыжеусый развеял все сомнения – счастливых случайностей не осталось. Надо было действовать и что-то решать.

– Джолин, тебе переливали кровь созданий Хаоса? – уточнил Джоэл, садясь рядом с любимой и привлекая ее к себе. Джолин потянулась и приникла к нему, как ласковая кошка. Она искала защиты, а в расширившихся синих глазах трепетала немая мольба избавить ее от всего ужаса, который творился вокруг и который она узнала о своей сущности.

– Да, – тихо ответила она, зарываясь лицом в грудь Джоэла, прячась в теплой темноте его пахнущей по́том рубашки.

– И много раз? – снова уточнил он.

– Много. Но ничего не было. Другие изменялись, но не я… – проговорила она, как ребенок, боящийся безобидного укола. Но в их случае инъекции могли оказаться отнюдь не безвредными, они вообще не знали, на что шли.

– Джолин, послушай меня: даже если не было ничего, тем не менее ты все равно можешь превратиться в монстра. Рыжеусый не лгал про наблюдения из секты.

– Да, но их всех… убили! – Джолин сжала кулаки.

– Сейчас ты должна довериться нам. Тебя никто не запрет. Обещаю! Мы перельем тебе кровь. Всего три пробирки, – уговаривал Джоэл, и чем больше твердил о безопасности, тем больше крепло ощущение опасности. – Охотники получают куда больше, когда вкалывают стимуляторы. Если у тебя иммунитет к превращениям, то от крови создания Хаоса тоже ничего плохого не случится. Если нет, то станешь… такой, как я.

Джолин только сжала его руку, обреченным решительным жестом оголяя плечо, совсем не так, как в их ночь страсти. В этом движении не было ни капли соблазнения, лишь жестокая необходимость.

– Это ведь не страшно, правда? – засомневался Ли, завороженно рассматривая три небольшие колбочки, где плескалась свежая кровь Вен Даррена. Зверь предостерег еще накануне, что лучше вкалывать новую, если уж он пока застрял в пекарне.

– Совсем не страшно. Рыжеусый ведь пробовал на мне.

– Давай, – кивнула Джолин, и Джоэл потянулся к первому автоматическому шприцу. Джолин даже не поморщилась: она за свою жизнь испытала столько боли, что не заметила, когда все закончилось.

– Все, теперь второй дней через семь попробуем. Только говори обо всем, что с тобой происходит, – предостерег Джоэл.

– Я чувствую! Что-то меняется, как будто… как будто я обретаю целостность, – через некоторое время радостно воскликнула Джолин, осматривая свои руки с разведенными пальцами, раскидывая их, как крылья.

– Точно все хорошо? – спросил Ли и, не дождавшись ответа, продолжил: – Ладно, ребята, вы спите, а я в караул. Ты присмотришь за ней, Джо, я знаю, ты у нас хорошая нянька.

– Да не нужна мне нянька, все хорошо! Правда, – улыбнулась Джолин. – Мне так легко на душе, как будто что-то открылось во мне, сама моя сущность.

Джоэл обнял ее и убаюкал, целуя в макушку, гладя по спине. Он ласково приговаривал, напевно, как колыбельную:

– Все закончилось, Джолин, теперь никаких кошмаров, родная. Мы теперь оба по-настоящему «иные», Хаос нам не страшен.

«Страшны только люди и Змей. Ничего, Джолин, ты не станешь чудовищем. Ни за что не станешь. В память об Иде!» – подумал он, но вскоре и сам заснул, хотя был уверен, что не сомкнет глаз. Но тепло прижавшейся к нему Джолин успокоило, заставило забыть все земные тревоги и очнуться по ту сторону сна… в кромешном кошмаре.

Он увидел самого Змея, а рядом с ним Джолин. И видение было на двоих, но Джоэл ничего не мог сделать. Они оказались среди черно-белых улиц, где дома и заборы свивались из темных и светлых линий, а люди метались искаженными силуэтами.

Джолин сидела на мостовой, заслоняясь руками от полыхающих глаз Змея – Красного и Желтого, светивших в одновременность, уставившихся прямо на нее. Джоэл, отрывая себя от черных линий, притачавших его к жестким камням, кинулся к любимой, заслонил собой, выставляя меч. В этом сне он оказался вооружен, а значит, еще имел право сражаться, противостоять самому злу. Но Змей проник в их разум не для уничтожения – он говорил, обращаясь к Джолин с сожалением и неразгаданным ожиданием:

– Я не получил твою несравненную мать, предназначенную мне, мать асуров, мать монстров. Но ты – моя! Прекрасная невеста Белого Змея.

– Нет, я никогда не буду твоей! Никогда! – истошно закричала Джолин. – Как не стала невестой Бифомета Ленца!

– Не моей, хотя ты всегда моя, наша… Ты – невеста Белого Змея. Вечная, прекрасная, – почти мягко оборвал ее восклицание Змей, резонируя инфразвуком в своем призрачном мире, на изнанке города. – Слышишь меня, Джоэл? Подари ей и себе вечную жизнь. А мне всего лишь нужна твоя сила, чтобы освободиться, чтобы победить Каменного Ворона, а потом асура Раата Шаатира из Бенаама. Я всего-то мечтаю завершить давний поединок, более древний, чем сама Вселенная, а потом… Потом мы будем править всем. Втроем. Или даже вчетвером, с твоим лучшим другом. Хотя он обычный человек, я могу сделать исключение. Он станет драконом Ли, покровителем морей и океанов. Так лучше! Так правильнее! А Каменный Ворон не поможет тебе, не спасет тех, кто тебе дорог. Не спасет во имя высшей цели. Высшими целями он оправдывает гибель миров. А я могу, я все смогу, если освобожусь.

– Ты не получишь ни меня, ни ее! – закричал Джоэл, притягивая к себе Джолин. И на этом страшный сон оборвался, рассыпался карточным домиком, померк старым дагерротипом.

Разбудил их, вырвав в бездну реальности, гулкий эфир с башен. Ужас сна сливался с настоящим грубым голосом Энн, неумолимым, ожесточенным:

– Уман! Последнее предупреждение! Думаешь, после всего, что ты сделал с нами, я пощажу твою женщину? Покажите Сюзанну! Мы знаем, что вы казнили Грэма и Бима. Думаешь, после этого у меня не поднимется рука на какую-то певичку и ее отпрысков? Твоих отпрысков.

Джоэл и Джолин вскочили с тахты. За окнами брезжили первые лучи рассвета, с небес стекали последние блики ночи. Похоже, странный разговор со Змеем затянулся, не принеся никакого отдыха. Он проник в их безмятежный сон раной вечной тревоги, а сообщения с башни заставили и вовсе обмереть.

– Грэм и Бим! – простонал Ли, обхватывая себя руками и складываясь пополам на табурете, точно его крепко пинали ногами. Он только спустился с верхнего этажа и, наверное, рассчитывал подремать до полудня после смены караула. Распорядок дня и ночи для них теперь делился только часами несения вахты у окна в бывшей комнате Джолин. Но теперь разум пронзили иглы нового потрясения, отнимая шансы на мирный отдых. Усталость длилась по кругу, как поцарапанная пластинка в неисправном патефоне, проигрывающая одну и ту же мелодию.

– Не пощадили несчастных калек, – отозвался Джоэл. – Неужели… все из-за нас?

– Они были связными революционеров в Цитадели, как я в академии. Не из-за вас! – решительно убедила Джолин, но сама едва сдерживала рыдания. – Но они… они не заслужили! Как же так? Да чтоб сдохли те, кто сделал это! Чтоб они все сдохли, твари паршивые!

Джолин с небывалой злостью ударила сжатым кулаком по перилам лестницы, к которой прислонялась их кровать, потом зашипела от боли, содрав до крови костяшки о неподатливую некрашеную древесину.

«Похоже, Цитадель оцеплена восставшими. Значит, скоро конец. Что-то переломится, установится новый порядок. Или нет… Какой порядок? Тех, кто не знает, что делать с разрушенной стеной? А может, найдут способ восстановить ее. И заживем, славно заживем в пекарне», – убеждал себя Джоэл, пока Ли просто вздрагивал на табурете, не в силах справиться с ознобом. Трясло их всех, в последнее время почти постоянно, даже возле жаркой печи.

День тянулся тяжелым непониманием происходящего, весть о казни Грэма и Бима подкосила их, точно провозглашая, что у человеческой бессмысленной жестокости просто нет границ.

– Объявляется перемирие на двенадцать часов. Верховный охотник думает, – разнесся ближе к вечеру стальной яростью неумолимый эфир с башен, на которых сбились стрелки часов. Город погружался в тягучее безвременье, сомны носились по улицам днем, как в самые страшные времена изъязвленного болью прошлого, и только смена Красного и Желтого Глаз напоминала, что еще существуют рассвет и закат.

– Это наш шанс! – воскликнул Вен Даррен, услышав о перемирии. Он спустился с верхнего этажа, хвост его взволнованно подрагивал, шерсть и мох топорщились.

– Да, отправляемся к стене. Немедленно, пока не вышел Красный Глаз. – Джоэл сжал кулаки, не представляя, что их ждет на пути в квартал Прокаженных. – Ли, ты охраняешь Джолин.

– Так точно. Ни один мародер не переступит этот порог, – улыбнулся Ли, но Джоэл зажмурился на мгновение: показалось, будто над головой друга вьется темное сплетение черных линий, похожих на полосы с фотографии Иды и Батлера. Но нет – почудилось, просто упал отблеск от печи, которую растапливала Джолин, вытаскивая ароматный свежий хлеб.

Недавно она сварила маленький кувшинчик земляничного варенья из ягод, которые красными маячками весело мигали с подоконников. Хоть что-то оставалось неизменным, домашним и уютным. Хлеб с вареньем – чудесное лакомство, которое пообещали на ужин после возвращения из Предела Изгоев. Джоэл радовался, что, несмотря на все беды и потери, он обрел настоящий дом с почти настоящей семьей.

– Я в тебя верю, – отсалютовал он Ли, шутливо отдав честь.

– У меня есть арбалет! – улыбнулась Джолин, в доказательство хватаясь за оружие, стоящее возле стола. Джоэл кивнул им. На прощанье его с двух сторон обняли Ли и Джолин, с заботой говоря:

– На удачу!

– Да, удача нам пригодится, – ответил Джоэл. За ними плотно затворили дверь, и они с Вен Дарреном, принявшим форму собаки, заскользили хищными тенями через разрушенные улицы.

К Цитадели не шли, отправились на запад по кварталу Ткачей, огибая район Охотников и Врачей, прилепленный к осажденной крепости, по широкой дуге. И пусть пока пушки впервые замолчали, город все равно вплавлялся в глаза бесприютными картинами разрушений.

Иногда попадались люди, такие же чудом уцелевшие, выживающие на развалинах. Они с безразличной тоской и страхом взирали на человека с мечом, а на Вен Даррена в образе собаки поглядывали, пожалуй, плотоядно. Общие склады с провизией и свежим урожаем остались вблизи квартала Богачей. И западная часть города кормилась все это время с личных огородов, если кому-то повезло иметь дом с небольшим клочком земли или садик на крыше. Другие же просто голодали и грабили более удачливых. О карточках и обещанной системе распределения речи не шло.

«Как там в пристанище изгоев, не умерли еще все с голоду с таким отношением?» – Джоэл, натягивая повыше воротник, вспоминал похлебку Местрия Пратта. Когда они шли по краю западных трущоб, лежащих за кварталом Ремесленников и возле квартала Врачей, казалось, что все узнаю́т поступь Цитадели и желают уничтожить странного человека, пробирающегося с собакой через завалы тлеющих баррикад и груд колотого кирпича.

– Чужак, чужак, – шептали не то люди, не то стены утлых лачуг.

На время перемирия город будто вымер. Или же в трущобах больше не осталось горьких бродяг, все они ринулись отвоевывать Цитадель. Джоэл не удивился бы, увидев в рядах своры Энн какого-нибудь пьянчугу Бифа. Но повезло не наткнуться ни на одно из сколько-нибудь знакомых лиц. Джоэл немного успокоился только возле забора, оградившего квартал Прокаженных.

Что-то оставалось неизменным, тянулось постоянство тупика существования: все так же по ту сторону шатались замученные люди-тени, все так же некоторые падали посреди улиц, все так же копались в помойках в поисках еды и одежды. Они не поддержали революцию и все еще не кинулись наружу, в Хаос.

Не верилось, что многие из них когда-то служили Цитадели. Бледные, исхудавшие, они совсем не напоминали мускулистых охотников, но и прокаженных – тоже. Видимо, стимуляторы и правда истощали организм, выкачивая из него жизненные силы раньше срока. Им с Ли еще повезло родиться достаточно здоровыми, чтобы не пасть жертвой чудовищного эксперимента, который ставили над всем городом, над последними остатками старого человечества.

– Ну и как ты откроешь калитку? – встряхнулся Вен Даррен. Джоэл нерешительно заозирался. Пока все шло подозрительно гладко, ему с каждым мигом чудилось, что где-то нависает опасность, невидимая, но неотвратимая. А он стоял возле стены, взирая на запертый механизм заветной калитки, и никто им не препятствовал.

– Пойдем к хранителю ключей. Если будет упрямиться, разрешаю тебе его сожрать. Странный он тип, – фыркнул Джоэл, решительно постучав в перекошенную дверь обиталища Местрия Пратта. Открыли ему скоро, старейшина показался в дверях в своем неизменном зловонном бесформенном халате и с ключом на шее.

– Иду-иду! О, снова вы, господин охотник. Решили выбрать верную сторону? – сказал он. – Надеюсь, не секту Дирижабля?

– Старик, нам нужно бежать из города, – твердо заявил Джоэл, а Местрий Пратт слегка косящими глазами уставился на Вен Даррена и снисходительно усмехнулся.

– Все-таки хочешь отпустить зверюшку. Ну, дело твое. Этому городу терять больше нечего. Странное время настало. Мы не думали, что за Энн пойдет столько народа. Я делал ставку на секту Дирижабля.

– Так кто ты сам? – поинтересовался Джоэл.

– Хранитель ключей от Хаоса. Координатор. Мы повздорили с сектой Дирижабля. Пусть эти безумцы летят в Хаос, мы же дальше ждем Стража Вселенной, как и старик Гарф. Ждем, когда победят Змея. И вот тогда мы выйдем за стену новым человечеством, – охотно рассказал Местрий Пратт.

Похоже, его глобальный план приводился в действие руками Энн и академии. И старейшина иных блаженствовал, дирижировал хаосом Вермело.

Хотя Джоэла уже не занимали распри, он волновался только за свой мир в пекарне и отчего-то не мог отделаться от видения черных линий, окутавших Ли. Но у напарника был меч, он бы отразил любую атаку. И все же успокоить себя не удавалось, а чем ярче разгорался закатный горизонт, наползающий из-за черноты укутанной тенями стены, тем тоскливее ныло сердце.

К счастью, Местрий Пратт не выдвинул никаких условий. Размашистой пошатывающейся походкой он доплелся до стены и вытащил из-за во́рота заветный ключ. Вен Даррен нервно заскулил, запрял ушами, вслушиваясь в пиликанье старинного механизма в стене.

– Свобода! – воскликнул зверь, когда снаружи потянуло холодом и запахом свалки. Поддавшись радостному порыву, он принял истинную форму, высвобождая рога-крылья и увеличиваясь в размерах. Местрий Пратт открыл калитку и невозмутимо отошел. Джоэл дружески потрепал Вен Даррена по загривку, говоря на прощанье:

– Спасибо, друг! Мы найдем способ синтезировать вашу кровь для стимуляторов. Когда все успокоится. Обещаю, я больше не допущу, чтобы ваше племя мучили. Вы не монстры.

– Удачи, Джоэл! Я пойду дальше искать своего брата, – донесся голос Вен Даррена, молниеносно кинувшегося наружу. Джоэл постоял, провожая зверя взглядом, различая в кромешной тьме очертания развалин старого мира, их прежнего Вермело. А где-то вдалеке плескалось недостижимое чудесное море, и за его край садилось лиловое солнце. Джоэл поразился этой красоте, которую различил только благодаря измененному зрению. Но их всех пока сковывали когти Змея.

– Так правда ли, что можно жить в Хаосе? – спросил Джоэл, все еще всматриваясь в неведомые дали, среди которых вскоре затерялся Вен Даррен. Змей не настиг его, чудесный зверь наконец по-настоящему спасся.

– В Хаосе можно жить, – сказал Местрий Пратт. – Часть наших порой уходит туда. Но Змей почти всех пожирает. Если бы кто-то победил Змея, Вермело был бы спасен. Сам по себе Хаос не зло. Просто… иное пространство с иными созданиями.

– Так что же, прокаженные могут выжить в Хаосе?

– Нет. Проказа тут ни при чем, – загадочно усмехнулся Местрий Пратт, неторопливо закрывая калитку. – Предел Изгоев прилеплен к стене, охранную башню у нас никто не чинил. Аура Хаоса просачивалась постепенно. Мы ее впитывали в малых количествах. И менялись. Кое-кто исцелился от проказы и сбежал из города. Но вот Змей… Голодный Змей. Сама смерть. Твой пушистый друг знает, видимо, какую-то тропку, а вот мы, пожалуй, еще не такие прыткие. Недостаточно превратились.

– Выходит, аура Хаоса помогла вам? И из-за нее вы не превращались в монстров?

– Выходит. А еще Змей не обращал на нас внимания. Из-за сломанной башни он нас как бы и не видел, считал частью своих владений свалку. Если только мусорщики не попадались прямо в когти. Поэтому от города далеко не уйти. Змей всех догоняет. Он как-то обостренно чувствует жителей Вермело. Будто дает нам выходить до определенной черты, а дальше – нельзя.

– И вы не попытались устроить революцию? – не понимал Джоэл. Теперь квартал изгоев выглядел, пожалуй, единственным спокойным местом во всем городе.

– Зачем? Это привлекло бы Змея. А многие из нас слабы, – вздохнул старик. – Но у нас есть то, чего нет у вас, – надежда. Мы верим, что люди смогут однажды покинуть город. Главное – сначала убить Змея.

– И кто его может убить?

– Страж Вселенной. Ты должен помочь ему. Так написано в пророчествах. Неужели святитель Гарф не говорил тебе? – с легким удивлением заметил Местрий Пратт, а потом изрек нараспев: – «Услышавший глас во сне и потерявший всех, но не сдавшийся на волю отчаяния станет Белым Драконом. И поможет вечному Стражу Вселенной сразить Великого Змея».

– Глупая легенда, я никого не потеряю! – вздрогнул Джоэл. – Ничего нового, все тот же бред. Бред. Мне надо идти, старик.

Местрий Пратт проводил его задумчивым взглядом. Джоэл же спешно покинул Предел Изгоев. Он шел один по замершим улицам.

Один, но не в одиночестве: его согревала мысль, что в пекарне ждут Джолин и Ли, тихий ужин, хлеб с земляничным вареньем, короткие теплые разговоры ни о чем. Все это помогало преодолеть любой ужас, справиться с любым горем, настигшим Вермело. Он возвращался к дорогим ему людям, чтобы больше не покидать, не уходить дольше чем на пару часов.

В городе обещал установиться новый порядок, возможно, начиналась новая жизнь. Побеждала явно Энн – и поделом Уману. Все складывалось вроде неплохо: значит, преследований опасаться не стоило. Или Джоэл просто успокаивал себя, еще не догадываясь, почему сердце ухает тревожным набатом. Наверное, из-за глупой легенды, в которую так истово верили безумные старики Гарф и Местрий. Пустое, все пустое. Его, ничейного охотника, ждал дом.

Пекарня на Королевской улице – их единственный мир, их сфера черного кварца над бушующей бездной толп и взглядов – встречала закрытой дверью и отрешенной темнотой. Сгущались сумерки, но сквозь ставни не пробивался свет масляной лампы, не доносился звук шагов. А на завалившемся заборе сидел знакомый, ныне бездомный облезлый кот и, выгибая спину, шипел на дверь пекарни.

– Брысь! – крикнул ему Джоэл, как будто изгоняя вестника беды, а потом остановился на первой ступени низкого крыльца, не веря, что ждет внутри, но чувствуя нечеловечьим нюхом: кровь, много горькой крови.

Он постучал, коротко, всего лишь раз, а сердце замерло в груди одним мучительным ударом, давящим душу тревожной чернотой.

– Джолин? Ли? – донесся собственный голос. Как будто чужой, отделенный от слов.

Джоэл постучал еще раз, потом набросился на дверь, молотя руками и ногами. Лучше бы она оказалась снесенной с петель, тогда он бы точно знал, что в пекарне чужие, что их настигли революционеры или гнев Цитадели. Но никто не проникал в дом. Так почему же не пускали его внутрь, их городского скитальца? Почему заставляли мучиться невыносимой тревогой, вдыхая запах крови, тянущийся изнутри?

«Я ошибаюсь! Путаю! Не может быть! Они просто спят, спят! А кровь… кровь на улицах, и вокруг слишком много крови. Нюх подводит», – твердил себе Джоэл, перелезая на задний двор через переломанные кусты гортензии. Он прильнул к окну, через которое часто вылезал наружу, в последнее время чаще, чем через дверь. Затем посмотрел внутрь и различил смутный силуэт, распластанный подле перевернутого стола.

– Джо! Это ты? Джо! Где ты? Джо, пожалуйста! – вдруг донесся едва слышный измученный шепот.

Джоэл содрогнулся, кинулся к стеклу, высадил его одним движением меча, даже не пытаясь поднять раму. Осколки царапали лицо, резали руки, рвали одежду, но он не замечал, торопливо влезая внутрь. Он слишком хорошо знал этот голос, ныне искаженный нечеловеческой мукой.

– Ли! – крикнул Джоэл. – Я иду! Иду! Родной, держись!

– Джо…

Пекарню окутывала темнота, только чадила печь, источая удушливый дым, заглушавший повисший в комнате гнилостный запах. Тлели угли, выпавшие из приоткрытой дверцы топки, сгорел свежий хлеб. И в тревожном свете, подобном мерцанию костров в первобытных пещерах, лежал силуэт, распростертый посреди развороченной кухни. Джоэл замер на миг, а потом кинулся к нему, упал на колени.

– Я здесь, Ли, я с тобой.

Родной друг лежал в луже крови, от которой его одежда сделалась темной, почти черной. Джоэл склонился над Ли, пытаясь понять, где рана, как помочь.

– Почему… так темно… и так… больно! – прошептал Ли, выгибаясь и дрожа от прикосновения.

– Ли… Ли!

«Сомн, на пекарню напал сомн!» – подумал Джоэл, хотя не представлял, как одной из кошмарных тварей удалось миновать Ловцы Снов, которые они не снимали теперь даже днем. Да какое это имело значение?

Ли лежал на полу пекарни, весь в крови, и вместо привычной согревающей улыбки лицо его искажала гримаса боли.

Да у него не было лица!

Исполосованное когтями месиво кожи и мышц – стоило лишь присмотреться.

Ужас произошедшего набросился оглушающей волной, к горлу подкатил ком раздирающего вопля, но из перехваченной спазмом гортани вырвался только сдавленный стон: Джоэл заметил, что у Ли выбиты глаза, от которых остались только водянистые отметины медленно запекающейся крови.

– Ли!.. Как же так?! – завыл Джоэл, гладя лицо друга, а тот слабо потянулся в ответ, дотронулся до щеки.

Живой, еще живой. Его ледяные дрожащие пальцы неуверенно касались колючей щетины. Он еще пытался улыбнуться израненными губами. Джоэл подумал с ужасающим фаталистичным облегчением: «Ничего, Бим и Грэм так и жили. Ничего, Ли, я тебя не брошу, ни за что».

Он дотронулся до друга, стремясь приподнять. Тогда пола плаща отогнулась, и Джоэл ощутил под рукой скользкий комок выпавших внутренностей. И глухо застонал, будто это его резали.

Гнилостный запах, замешанный на крови и желчи, ударил в лицо. Но слезы выступали вовсе не от него. Ли мучился долго, похоже, рана была нанесена еще днем, вскоре после ухода Джоэла с Вен Дарреном.

Ли умирал!

Умирал, потому что такие рваные глубокие отметины от когтей неведомой твари не излечила бы даже кровь созданий Хаоса. Даже Страж Вселенной. Да он и не собирался возвращаться в их проклятый град. Он всех бросил, отдал на поругание Змею.

Джоэл еще пытался сопротивляться этой истине, еще рвал свою рубашку, стремясь сделать жгуты, еще не желал принимать бесполезность суетливых усилий.

– Джо… остановись, – тихо простонал Ли, умоляя не причинять лишних страданий. Как будто он уже смирился.

– Нет, Ли, я спасу тебя, спасу, – твердил Джоэл, почти теряя рассудок. Слова представлялись заклинаниями, способными повернуть время вспять. Все исправить, изменить, исцелить одним решительным усилием воли. Залатать прорехи и язвы на распадавшемся полотне бытия. Бесполезно.

– Я дождался тебя… – улыбнулся Ли. И затих.

Рука его безвольно упала, сведенное судорогами тело обмякло. Он весь превратился в иссушенный осенний лист, бессильно подхваченный жадным ветром, унесшим ныне его душу.

Он… умер.

Джоэл замер, вслушиваясь в тишину, не улавливая ни вздоха, ни стона. Умер его друг, его самый родной человек, его смеющееся солнце с лучистой улыбкой, сгоревшее вместе с мансардой. Нельзя было уходить, нельзя было оставлять Ли одного. Джоэл глухо застонал:

– Ли! Ли! Очнись! Ли! Ли… Как же так? Нет! Ли!

Он сто раз повторил имя, гладя лицо друга, плечи, растирая руки, словно мечтая разбудить. И все повторял и повторял. До тех пор, пока имя не обессмыслилось, как и все, к чему прикасалась тленной рукою смерть. Смысл умер, осталась только огненная память, выжигающая сердце до черной золы. Мир осыпался старинным гербарием, замер древом без коры в сожженном саду.

– Силы неземные… Джолин! Где… где Джолин? Джолин! – вскинулся Джоэл, хотя слезы бессилия душили его. Он не мог оторваться от Ли, все еще заслоняя мертвое тело собой. От кого? От какой опасности? По привычке. Но он уже опоздал, не оказался рядом, когда кто-то нанес сокрушительный удар.

Он видел смерть сотни раз, убивал и сам, порой отправлял в подземелья Цитадели. Смерть всегда смотрела на него сквозь закрытые веки заснувших и обратившихся в сомнов. Но теперь… Теперь он сам умирал вместе с Ли, кожей и плотью ощущая всю боль друга, отчего, казалось, разом выворачивались суставы и рвались артерии. Старые раны отзывались огнем. И пришли единой толпой призраки всех, кого он не успел спасти. Стелла выступала первой среди них, новых гостей пекарни, но глядела без осуждения, лишь с неземной тоской. Теперь и Ли встал в этот скорбный ряд… А Джолин? Джолин как будто там не было!

Внезапно Джоэл услышал движение на втором этаже и, с трудом оставив на полу тело Ли, кинулся наверх с мечом. Он рассчитывал встретиться с убийцей, с гадким монстром, все еще не представляя, что случилось с несчастной Джолин, кто их атаковал. Ли не ожидал нападения: его меч стоял в ножнах возле стены. И в пекарню никто не вламывался, разве что нечто пробралось через сгоревший чердак, разворотив крышу…

Мысли и попытки расследования метались острыми снежинками вьюги, ворвавшейся лютой зимой через разбитое окно и похитившей тепло уютного очага. Зима настывала в сердце, замораживая чувства и сознание. Джоэл только глухо охал и выл, а меч сжимал лишь по привычке. Тренированное тело среагировало бы в случае опасности, но на втором этаже никого не оказалось. Только… Джолин.

Она сидела в кресле-качалке, их прекрасном месте для чтения стихов, которое с недавних пор превратилось в место для караульного. И в свете раннего осеннего заката кожа ее казалась облитой кровью. Но нет: на бледном лице и взлохмаченных волосах и правда алели запекшиеся рубиновые капли.

– Джолин! Кто на вас напал? Джолин! Ты жива, – не понимал и не желал понимать произошедшее Джоэл, хотя все ответы лежали на поверхности.

Они выстроились в ровный ряд цепочки совпадений, но не хватало сил, чтобы подвести отчетливый итог. Какой итог? Зачем? Цитадель уже предала его, он больше не проводил расследований.

И все же его главное дело настигло его. Оно всегда следовало за ним смертью в фарфоровой маске. А теперь она смотрела на него чистыми синими глазами в тревожном мерцании заката.

Смерть с прекрасным именем, любимая. Смерть.

Джолин сидела в кресле-качалке, закутанная в черную шаль, эту метку проклятых, под которой прятала окровавленную мохнатую лапу монстра с длинными когтями. Их следы исчертили стены пекарни дымящимися пепельными отметинами, которые уже приходилось видеть на улицах во время сражения… с Вестником Змея.

– Это ты… – выдохнул Джоэл. И подвел черту невозвращения.

Джолин убила Ли!

Нет, не она, а тот монстр, в которого она превращалась. Не существовало никакого иммунитета от превращений, кровь оборотня просто помогала ей, как и Иде, возвращаться в человеческий облик, хотя все несчастные жертвы Бифомета уже давно стали сомнами. И все же… Джолин. Убила. Убила их Ли!

– Я. Помнится, когда-то ты спросил, есть ли у меня враги. Да, есть. Мой главный враг – это память. Каждое утро вы находили в Ловце Снов отголоски моей памяти. Стимуляторы, кровь создания Хаоса – да, ты был прав… Они помогли все вспомнить. Вспомнить, кем я ходила по городу почти каждую ночь, – горько улыбнулась Джолин, рассматривая, как нечто чужеродное и враждебное, свою руку, которая так и оставалась когтистой лапой страшного монстра.

Голос ее не дрожал, только слегка кривились губы. Она не рыдала и не стенала. Плачут от горькой потери и невозможности оставаться с ней. А она потеряла саму себя. Больше уже ничего не могло остаться прежним, все разрушилось.

Джолин обреченно куталась в черную шаль, но ни она, ни застывший в дверях Джоэл не согрелись бы уже и через тысячу лет под самым жарким солнцем. Их поглотила страна вечной ночи, заморозила нескончаемой зимой и расколола на мелкие льдинки.

– Что с тобой… что с тобой случилось? – хрипло спросил он, с опаской приближаясь. Сознание не принимало реальность. Перед ним сидела Джолин, любимая, несчастная, хрупкая. Но она же скрывала под шалью когти Вестника Змея, а на первом этаже застыло тело Ли.

Все ломалось, теряло очертания, зеркала душ разбивались от искаженных отражений. Картина поглощенного света впивалась мраком багряного заката, ложащегося полосами-плетьми на застывшие маски-лица.

– Случился мой отец. Бифомет Ленц, – ответила Джолин порывисто, жестко. – Мое имя – Джолин Ленц, я наследница древней аристократической фамилии. Проклятой, безумной! Меня не показывали людям, никто обо мне не знал, кроме отца и матери, сектантов. Я должна была рассказать сразу, чтобы никто не связывался со мной. Чтобы… меня убили сразу. На месте. Как бешеную собаку.

– Отец… Я догадывался! Догадывался! Отец, – повторял Джоэл. Он предполагал – нет, он знал уже давно. Но восприятие ставило заслон пред этой истиной, потому что иначе оставался единственный путь: убить Джолин своей рукой. Но он не мог, просто не мог. Даже теперь, даже после смерти Ли, она оставалась несчастной жертвой. Его любимой Джолин.

– Его считали ученым. Но он был фанатиком, верил, что через страдания можно избавиться от проклятья Змея. Говорил, что Хаос постиг человечество за его грехи, – начала рассказ Джолин.

– И все из-за него? Все это из-за него? – спросил Джоэл, опускаясь на колени возле качалки, гладя человеческую руку Джолин. Он умолял мироздание, чтобы все оказалось сном, чтобы он пробудился от дикого кошмара. Но ничего не рассеивалось.

Лишь сбывались самые страшные предсказания Стража Вселенной, который не смог предупредить: его раз за разом лишали голоса, душил сам Змей Хаоса. А он, Каменный Ворон, пытался докричаться, предостеречь, спасти. Если бы Джоэл догадался, если бы не выстроил барьеров непонимания для самого себя, Ли остался бы жив. Но Джолин… Джолин была обречена уже семь лет. И только теперь приходилось с невыносимой болью принимать эту истину.

– С детства он бил меня, морил голодом, запирал в подвале. Моя мать… та, что звала меня Джо, ласково звала, защищала меня… Она все терпела и даже не обращалась. Она верила в его идею! Верила, что мы очистимся от Хаоса, смирив нашу плоть. Но потом умерла. Просто умерла, без превращения, – говорила Джолин; губы ее все больше дрожали, но она держалась, медленно и четко продолжая: – Тогда я осталась одна во власти отца. Он говорил, что вся жестокость ради моего блага. А когда мне исполнилось восемнадцать, он сказал, что я стала идеальной, покорной и смиренной. И только от нашего с ним союза родится новое человечество, которое не будет бояться Хаоса.

– Мерзавец! – воскликнул Джоэл, давясь отвращением. Бифомет Ленц – вот кто убил их всех, вот кто обрек город на разрушение. Пусть он уже семь лет гнил на свалке за стеной, но он уничтожил их всех.

– Потом был пожар, потом меня приютил Зереф. Его жена из жалости избавила меня от плода «нового человечества», которым «наградил» меня отец. Потом старуха сказала, что детей у меня больше не будет. И хорошо, хорошо, что род Ленцев прервется на мне и никто не породит больше таких, как Бифомет. Х-хорошо…

– Твари… Какие же все твари!

– Вот таким был Бифомет Ленц, вокруг которого собиралась знать в надежде однажды вырваться из Вермело. А ту знать не отправили в Цитадель. Но сейчас их, похоже, режут революционеры. Они заслужили, все они, весь квартал Богачей, – ожесточенно и твердо отчеканила Джолин, а потом сжалась, втягивая голову в плечи. – Но не вы… не вы…

– Джолин! Ты не виновата! – твердил Джоэл, обнимая колени Джолин, словно моля у нее прощения. Нет, он молил само мироздание, чтобы повернулось время вспять, чтобы хоть кто-то подсказал, что в этот день не следовало покидать пекарню. Тогда он, возможно, нашел бы способ исцелить любимую, остановить. Использовал бы хоть белые линии, пусть и не представлял, в чем их природа. Тогда Ли остался бы жив. Или они погибли бы все вместе.

– Виновата, – отозвалась Джолин, а потом пугающе оскалилась. – Виновата в том, что не прирезала отца раньше.

– Как ты убила его? – спросил Джоэл, вставая и немного отстраняясь.

– Кухонным ножом. Четыре месяца я терпела его днем… и ночью. Ночью было хуже всего. В конце концов мое смирение подошло к концу, выплеснулась наружу вся злоба, которую он так старательно взращивал во мне эти годы. Кухонный нож воткнулся прямо в глаз. Это я помню. – Джолин рассказывала с совершенно остекленевшими глазами, лишь кивая в такт своим словам, как будто подтверждая для себя реальность этого чудовищного прошлого. – Потом отец упал… и больше не двигался. Я радовалась! Впервые по-настоящему радовалась. Только страшно сказать чему. А потом я разрезала его труп на куски и выбросила со стены, прямо в пасть Змея! Да, Джоэл, я видела его глаза. Глаза Змея. Близко-близко от меня. Я выходила в Хаос. Я была в Хаосе, пока Зереф устраивал поджог в поместье. Скрывалась среди чудовищ. И стала одним из них вместе со всеми, кто погиб в поместье. Я впитала их боль. Мы стали чем-то единым, чем-то большим…

– Маски… Это все…

– Это все жертвы Бифомета Ленца. Осколки их памяти и боли. И… моя память. Я – твой злейший враг. Я – Вестник Змея.

Она призналась просто и без лишних объяснений. Оба уже сознавали, что кровь Вен Даррена не спасла бы, но они еще пытались бороться. Они еще надеялись. Теперь никакой надежды не осталось. Надежда погибла вместе с Ли.

– Нет… Нет! – застонал Джоэл. – Так вот откуда… такая сила. Ты создание Хаоса! С перелитой кровью, впитавшая еще и ауру Хаоса.

Он все еще невольно сопоставлял факты, его мозг работал, как огромный механизм на холостом ходу в брошенном цеху. Механизм, обреченный сгореть от бессмысленной работы, перемалывания призрачного ничто.

– Да. И при этом сомн. Сомн, который научился возвращаться, маскироваться под человека. Грета и Ида были такими же. Никто из нас не спасся. Все мы ходили единым созданием. Сшитые химеры. Кто-то выходил из тела фантомом сна, кто-то бродил по улицам в физической оболочке, – спокойно и уверенно объяснила Джолин, потом ее голос надломился всхлипом: – Я думала, что мне просто снятся все эти ужасы, все, что творил легендарный сомн. Но стоило мне заснуть с дурными мыслями, стоило пожелать кому-то смерти от причиненной боли – и он выходил, я обращалась. Не знаю, ходило ли по улицам мое тело. Но мой спящий разум… это он управлял легендарным сомном, это его чудовище. А Бифомет Ленц… Та маска, которую ты расколол, была лишь маской. Мой отец давно мертв. Чудовище Вермело – это я.

Джоэл схватился за стену, чтобы не упасть. Бесполезный меч царапал клинком доски пола, пальцы не слушались. Все тело сковывало бессилие, и никакие эксперименты не вернули бы в тот момент мощь и ловкость, а главное – волю хоть куда-то двигаться, что-то делать. Джоэл надеялся вернуться к Джолин и Ли, к их теплому дому, а вернулся к телу Ли и монстру Джолин. Вернулся к пустоте, которая заполнила его и поглотила.

– Джолин… все равно ты не виновата, – повторял он так же, как твердил внизу имя друга. И слова вновь обессмысливались, утопая в черных линиях неискупимого отчаяния. Последнюю светлую ниточку слабой надежды он отдал Стражу Вселенной на площади у академии. Ему не осталось ничего, кроме боли, как пелось в легенде Местрия Пратта.

– Виновата. Виновата в том, что обманывала тебя, виновата в том, что убила Ли, – ответила Джолин и заплакала, закрывая лицо полой шали. – Я… я убила Ли! Нашего Ли… Я просто задремала, а потом… потом он весь в крови, а я… я стала легендарным сомном. Разозлилась на Умана за казнь Грэма и Бима, а потом… потом…

– Нет, это была не ты! Это был Бифомет! Это его вина! – убеждал Джоэл, снова кидаясь к Джолин, целуя ее бледные впалые щеки, по которым катились крупные слезы. Он не боялся когтей, не боялся уже ничего. Их расколотый хрустальный шар летел в бездну, погибал еще один крошечный мир, падал, как переспелое яблоко от порыва беспощадного урагана.

– Я убила Ли! Ли! Он не мой отец, он ни в чем не виноват! – кричала и стенала Джолин, как будто сознающийся преступник под пыткой, жертва и палач в одном лице. – Джоэл. Пожалуйста, убей меня. Скоро откроется Красный Глаз, ты скажешь для себя, что уничтожил легендарного сомна. Я не смогу жить… с этим!

– Джолин, нет! Так нельзя!

– Отомсти за Ли! Ведь ты так оберегал его. Мы любили его! И я… я убила. Сила во мне услышала желание убить, но я говорила про Цитадель и палачей Умана, а погиб Ли! Ли… Ты ведь так любил его! Твоего друга, брата, соратника, часть твоей души… Нашего Ли.

– Джолин! Я и тебя любил и люблю! – убеждал Джоэл, но рука сжимала острый меч Нейла Даста, этот клинок вечной скорби.

– Я тоже, Джоэл. Я полюбила тебя почти сразу. – Джолин обняла его, нежно целуя в лоб, в щеки, в губы. – Так полюбила, как не каждому повезет. Хотя считала, что мое сердце мертво. Я полюбила! Но слишком поздно…

– Нет! Еще ничего не поздно, еще не… – захлебывался Джоэл. Слова, отделенные от смыслов, опадали шелухой забытых времен, непрощенных, неискупленных. В этот вечер, самый темный из всех вечеров с начала времен с пришествия Хаоса, они безвинно расплачивались за чужие грехи.

Джолин больше не плакала, она откинулась в качалке, по привычке складывая руки на коленях – точнее, руку и лапу страшного зверя, уже не пряча ее, а словно, наоборот, показывая, выставляя как доказательство своей вины, как призыв ненавидеть.

– Слишком поздно. Я прошу тебя: освободи меня от этой муки! Раньше я видела кошмары, которые едва удерживали ваши Ловцы Снов. Теперь оказалось, что я сама – кошмар. Я – Вестник Змея, легендарный сомн Вермело, который появлялся на улицах семь лет. Я сама не ведала об этом, но все причиненное им зло – это моя вина!

– Нет, Джолин, я найду способ все исправить… Ты не виновата… Ты…

Но вот над потемневшим горизонтом раскрылся Алый Глаз Змея, поползли длинные тени, как приказ обращаться, как зов для множества сомнов. По городу прокатился единый рев чудовищ, которых уже никто не уничтожал долгие дни распада старого Вермело.

В этот миг милый облик Джолин начал искажаться: лицо ее изуродовали удлинившиеся клыки, само оно начало удлиняться мордой зверя. И вскоре вокруг взвились пепельным пологом черные линии, свивающиеся в образы множества масок легендарного сомна.

– Джолин… Нет! Джолин!

Джоэл оцепенел на миг, отпрянул, но, когда монстр поднялся с места и напружинился, готовясь нападать, тело само подсказало верные движения: взмах, прямой выпад. Клинок Нейла Даста в тот миг обладал своей волей, точно его направляла рука предыдущего хозяина.

Лезвие вонзилось точно в грудь, распарывая сердце. Серую ткань простого платья Джолин расцветило темно-красное пятно. Кровь потекла из носа и рта, чудовище отпрянуло, падая обратно в качалку. Джолин… Джолин убила себя, сама кинулась на меч.

Джоэл поспешил к ней, отбросил постылый меч-убийцу, попытался надавить обеими ладонями на рану, стянуть края. Тщетно. Сущность охотника сработала отточенным приемом, и Джолин не просила иного. Только избавления.

– Спасибо, родной. Я… так тебя люблю, – прошептала она, снова превращаясь в человека, в прекрасную девушку. Она ласково обняла, оставляя на лице Джоэла прощальный, истекающий кровью поцелуй. И жизнь слетела последним вздохом с приоткрытых побледневших губ.

А закатное небо за окном внезапно содрогнулось, подернулось пульсациями, как будто намереваясь обрушиться. Из Хаоса, из-за стены, донесся то ли рык, то ли… плач. Чудовищный, нечеловеческий – голос самого Змея.

Джоэл замер, все жесты и слова стерлись неподвижностью. Он застыл среди призраков, наказанный жизнью. Победитель Вестника Змея с заговоренным мечом Нейла Даста. Услышавший глас из старой легенды еретиков. Сбывались пророчества и предостережения – он всех потерял.

Он убил ее. Убил Джолин! Погиб Ли. Джоэл остался в одиночестве, только смерть смотрела на него. Уже без масок и закрытых век – глаза в глаза. Джоэл жил в квартале Ткачей, когда повстречал смерть. Смерть своей души, смерть надежды.