Очередной сон был подобен смерти. На дно сознания темнеющей проталиной небес спускалась черная воронка, и в иссекавших душу вихрях парил Каменный Ворон, окутанный золой. Его же рвали когти Змея, впивались в чешую-доспехи, срывали панцирь и душили голос. Ворон что-то говорил, но Джоэл слышал только клекот, не разбирая слов.

– Я Страж Вселенной! Помоги мне, я в мирах Змея Хаоса почти без силы… – Звук оборвался взмахом когтей, Змей наклонил колоссальную морду, перевесился через стену.

– Нет, Сумеречный Эльф, падший Страж, ничтожный предатель замысла! – твердо крикнул Змей. – Белый Дракон – мой. Ты помог Белому Дракону Древа, и я не смог вырваться в ваши миры, но ты не поможешь Белому Дракону Града. Это мои миры! Миры Хаоса!

– Джоэл… – прохрипел Каменный Ворон. Спаситель или палач Вермело. Ныне бессильный, придавленный когтистой лапой Змея, рвущий обвивающие его клочья черных линий.

А Джоэл – или кто-то похожий на него, безымянный, бестелесный – лежал на мостовой, пригвожденный ужасом и бессилием. И только взирал наверх, в небо чудовищ, где на красном мареве сталкивались древние создания небытия. Здесь, под кровавыми облаками, Вермело предстал той изнанкой, куда заманил легендарный сомн.

Джоэл видел квартал Ткачей и то место, где встретил смерть. Выжил ли он в тот день? Теперь уже сомневался. Воспоминания жаркой волной оживали, как колючие иглы, выпрастываясь из подсознания.

Время застыло в кошмаре, час после мига, поймавший минуту на болезненной смене удара. Час после жизни, пронизанной кольями взгляда. Каменный Ворон глядел сквозь воронку, взмахом крыльев отгоняя поющие души, и Джоэл невольным движением руки ловил их на серебристую паутину. Все сон… Или длилось скитанье по спиралям электрических лампочек, или иссякало сознанье из тела. В мир линий ради бытия.

– Назад, безумные, назад! Назад, я умоляю! – истошно кричал Ворон, поднимая ветер.

– Ко мне! Вперед! Ко мне! Мне нужны ваши силы, чтобы победить Стража Вселенной, – утробно шипел Змей, и когти царапали стену, разрушая хрупкие обломки. А люди всего Вермело вставали сомнамбулами, вытягивая перед собой белесые руки. Они не обращались, но ступали на подоконники, и шаг падения в пустоту уносил их к черной воронке.

«Так вот как Змей выбирает тех, кто обратится каждую ночь, так вот как появляются сомны. Мы для него пища! Еда! Поэтому Вермело уцелел: он позволил, сделал нас своим загоном для скота. Сомны – подпитка его сил», – с содроганием понял Джоэл и потянулся к белой паутине, натягивая светящиеся нити.

Он видел! Множество разноцветных переливающихся нитей-линий, соткавших пространство мира, тысяч миров. Удержать, удержать всех на краю, помочь Ворону, который заслонял собой воронку. Лишь бы удержать – билась горящая мысль. Джоэл тянул за нити, выстраивал незримые мосты и преграды, затворял окна, открытые в бездну. Но души падали и падали, и удар когтистой лапы Змея снова сбил Каменного Ворона. Броня распалась, посыпалась пеплом черного оперения, брызнула кровь.

– Они же все погибнут. Они же… – задыхался Джоэл, и длилась его незримая борьба. Лишь крошечная часть сознания напоминала, что где-то еще лежит его тело, где-то длится сон жизни, а настоящая – разверзлась здесь великой битвой с древним асуром.

– Он этого добивается! – прохрипел Страж, уже в образе человека, все того же худощавого парня, которого они со святителем Гарфом подобрали у Айгрежи. Он с трудом поднялся, вылезая из вмятины на мостовой, образованной его падением, представая уже не в лохмотьях, а в драной кольчуге.

– Так прекрати это, прекрати! – умолял Джоэл, мечтая, чтобы сон оборвался, освободил от вечного стояния на грани белых линий. Черные хлестали плетьми теперь их обоих: почти поверженного Стража и его нежданного союзника.

– Мы должны остановить его! Должны, Белый Дракон, – пробормотал Каменный Ворон. – Я пришел в миры Змея Хаоса, принял неравный бой. Меня предупреждали. Я знал, но так надо. Должен же был хоть кто-то… Кто-то должен действовать, пока остальные заранее признали вашу гибель. Помоги мне!

Страж с трудом стоял, опираясь о стену. Искаженные гризайли на облезлой штукатурке безмолвно рычали оскалом чудовищ, щерились уродливыми образами расчлененной плоти. Изнанка града накатывала волнами омерзения, оплетала черными линиями. И вокруг из окон все шагали и шагали люди. Воронка – пасть Змея – раскрывалась шире и шире посреди опаленного рухнувшего неба. И на нее с горечью взирал бессильный Страж Вселенной.

– Помогу! – воскликнул Джоэл. – Только скажи, кто прячется под фарфоровой маской.

– Бифомет Ленц и… – прохрипел израненный Каменный Ворон, но опрокинулся навзничь, пронзенный сотней темных копий. Вокруг шеи его стянулась петля, и голос иссяк. Гигантская черная лапа подхватила крошечную в сравнении с ней человеческую фигурку и потянула наверх, прямо в воронку.

– Страж! – крикнул Джоэл, отпуская белые линии. Они темнели, наливались кровью, иссякали.

– Не смей! Белый Дракон принадлежит мне, – усмехнулся Змей. И рухнул занавес, декорации слились огнем, город полыхал и рушился. Умирали миры, разрывались души. Все засыпал бесконечный серый пепел.

«Бифомет Ленц», – звучало в голове. Билось гулом предупреждения в преддверии пробуждения. Или не в голове? Или стучали снаружи, с другой стороны Вермело, из мира живых?

Снаружи. Стук из реальности, которая едва ли не страшнее снов.

«Я жив, я в мансарде. Я все еще жив, и Вермело жив», – подумал Джоэл. Больше он не ощущал под пальцами белых линий, больше не отворачивал людей от бессмысленного падения в пасть Змея. Но тревожный грохот у двери пронзал новыми тревогами, предчувствиями.

Стук, дикий стук вместо пробуждения вдоль перелопаченного снами-предупреждениями сознания. А вместе со стуком задушенный крик, почти вой. Кто-то по ту сторону двери зажимал себе рот, чтобы не голосить на всю улицу.

– Джоэл! Помоги!

Джоэл немедленно вскочил, стряхивая остатки забытья. Стук повторялся короткими неритмичными очередями, отражался в оцепенении слуха, обращенного в себя. Стук и крик прошивали как разряды молний сквозь ощерившиеся нервы, как удары по мертвым щекам.

Открывать не хотелось, все пространство свилось булавочной головкой вокруг затворенной щеколды деревянной двери, на которой Ли в порыве вдохновения нарисовал улыбающееся солнце. Почти автопортрет.

И где же был он теперь? Все еще на дежурстве – только светало, зеленая пелена мешалась с алой кромкой змеиного Глаза. В такой час подсчитывали потери среди обратившихся горожан, в такой час обычно умирали в госпиталях.

Чья потеря ныне колотила в дверь? Каждый удар ухал под сердцем замиранием, в руках и ногах поселился холод, сочащийся тиканьем часов на башне. Все как и накануне. Только за дверью стоял не Ли: он бы просто вошел, он бы принес дурные вести громко. Иных в такое время никто не ждал.

– Кто там? – хрипло осведомился Джоэл, вставая с кровати, приникая к доскам, вслушиваясь. Он бы обрадовался, если б меж них внезапно просунулся кинжал или меч заговорщиков-революционеров, он бы уклонился, дал отпор, вступил в бой. Но нет, он знал, что его вновь ждет иная битва.

– Беда! – после короткой паузы разнесся срывающийся возглас. И слезы великого плача, как стенания по гибели мира, сквозили в каждой букве, вонзенной хуже лезвия ножа в настороженность слуха и души.

Джоэл вздрогнул: Батлер. Как умирающий брошенный пес, в дверь скребся их добрый друг, их Батлер, лишь недавно обретший счастье и покой. «Беда»… Какое странное короткое слово. Какая же беда? Так же он стенал, когда чуть не погибла Энн.

– Что случилось? – воскликнул Джоэл, едва не вырывая щеколду вместе с петлями. Хотелось ошибиться, спутать голос друга с голосом какого-нибудь случайного знакомого. Но на пороге стоял, пошатываясь, как в бреду, исхудавший и осунувшийся Батлер. Руки его безвольно висели плетьми, щеки ввалились, как у живого трупа. Гонец беды, предвестник конца.

– Беда, Джо… Беда! – выдохнул едва слышно после нечеловеческих возгласов и едва уловимо ответил: – Ида обратилась.

Джоэл закрыл глаза, словно желал не видеть, не смотреть, вернуть время на два дня назад, где цвел и благоухал благословенный сад вечного покоя. Нельзя, никак и никогда. Челюсть свела судорога, фаланги пальцев скрючились в когти, распрямились и одеревенели.

– И ты… – выдавил из сдавленной груди Джоэл, заставляя Батлера зайти внутрь. – Ты убил ее?

Долг охотника не позволил бы Батлеру поступить иначе с сомном. Сбылось их вечное проклятье. Не просто так Цитадель предостерегала от привязанностей. И пусть все нарушали это правило в силу самой природы человека, стремления любить и быть любимым, дикий закон Змея Хаоса диктовал свои условия. Доказывал раз от раза, кто сильнее, у кого больше власти над вечным градом. Скотобойней Змея.

– Нет, Джо! Все сложнее!

Батлер простер тощие длинные руки, точно надеясь ухватить нечто незримое, прозрачные сияющие нити. Тщетно. Дрожащие пальцы лишь перебирали затхлый воздух мансарды.

– Значит, ты пришел, чтобы взвалить на меня эту ношу, – коротко ударяя кулаком по деревянной обшивке стены, глухо заключил Джоэл.

– Нет…

Батлер задохнулся беззвучными рыданиями, закрывая лицо руками. Джоэл усадил его на колченогий табурет, чтобы друг не упал. Невольный гость, посланник беды съежился и сжался, как сложившийся каркас высокого прекрасного строения, остов сгоревшего собора.

– Сядь выпей, – уверенно приказал Джоэл, покопавшись в сундуке. На дне лежала бутылка, оплетенная веревкой. Уже початая, но еще ни разу из нее не наливали по такому горькому случаю.

– Это вода? – отстраненно поинтересовался Батлер, поднося к губам питье.

– Конечно вода.

В стакане плескался чистейший самогон. Батлер закашлялся, опрокинув в себя залпом крепкое пойло. Взгляд его, и без того туманный, еще больше помутился, но в нем хотя бы перестали плясать опасные языки пламени сумасшествия.

– Вот так. А теперь рассказывай. Тебе тяжело, понимаю. Но ты все же пришел. Молодец! – настойчиво попросил Джоэл и вдруг запнулся в замешательстве. – Где сейчас малышка, твоя дочь?

Если бы он узнал, что Ида после обращения убила младенца, пожалуй, не сумел бы дальше вести разговор, продолжая слабые попытки поддержать и утешить. Слишком изорвалась его душа, очистилась от брони профессиональной суровости. Содрали эту защиту, выкорчевали, разбили, как панцирь черепахи. Теперь он все чувствовал обостренно, видел вещие сны и черные воронки в небе. И уже не сомневался: все реально. Именно это реально, а не то, что показывал обычным жителям их темный город, их Вермело.

– С ней… с ней все хорошо. Я оставил ее у соседки, – давясь и с усилием заставляя язык ворочаться, с неестественным акцентом пробормотал Батлер. Джоэл немного успокоился: по крайней мере хоть что-то уцелело. Хоть кто-то.

Он больше не желал видеть растерзанных младенцев. Ни в Ловцах Снов, ни тем более в реальности. А после бойни в квартале Ткачей он невольно навидался всякого. Но он – это он, его рок, его судьба, его разбитая хрустальная сфера, подвешенная над бездной. Прекрасный сад, искореженный Хаосом.

Батлер не заслужил ничего из случившегося с ним. И никто не заслужил созерцать превращение в монстра собственной жены. Только это происходило в Вермело день за днем – вернее, ночь за ночью: чьи-то жены и мужья, отцы, матери, сыновья и дочери. Охотники старались не задумываться об этом, когда пронзали мечом очередного сомна. Впрочем, шокированное оцепенение Батлера наводило на все более паршивые мысли: он столкнулся с чем-то, что не встречал за годы службы, с чем-то, что потрясло его не меньше, чем легендарный сомн Джоэла.

– А теперь расскажи мне, пожалуйста, что случилось с Идой, – мягко, но настойчиво потребовал Джоэл. Таким тоном он говорил с Джолин в одну из их первых встреч, в ту ночь, когда нашел ее в переулке с рассыпавшейся корзиной пирожков. В ту страшную ночь, когда Вестник Змея впервые явил себя в истинном обличье и разворотил телеграфную станцию, убив старика-служащего и собак Батлера. В ту ночь, когда Джолин дважды чудом осталась жива. На несчастную Иду чудес, похоже, не хватило.

– Она… она обращается в сомна. Каждую ночь. Уже месяц, – сухо отрапортовал Батлер, но закусил край стакана, чтобы не вскрикнуть. Зубы отбивали дробь по сколотой пыльной кромке.

– И ты молчал целый месяц? Как же так? – не понимал Джоэл. Выходит, горе постигло Батлера уже давно. Но он ничем не выдал своего первого потрясения, не рассказал друзьям, как и Энн об эпидемии превращений в академии.

Как будто все опасались, что Джоэл немедленно донесет верховному охотнику, или же просто больше не верили, что он в силах кому-то помочь. Да и он не верил. Слишком тугим узлом скручивалось это страшное пространство потерь, тянущее к роковой воронке поющие тела. Но все песни и звуки обрывала фатальная тишина. Змей – синоним тишины и смерти.

– Ида… Ида… – срывающимся голосом начал Батлер. – Она… превратилась однажды ночью, месяц назад. Я хотел убить ее! Силы праведные, Джо, я хотел убить ее! Хватаюсь за меч, гляжу – сомн. Она – сомн. И стоит над колыбелькой. Джо… как же это было… как это было страшно! А потом, потом вижу, что она как будто все понимает, не монстр она! Джо! Она не монстр… Как она смотрела на нашу малышку, как склонилась над ней… Не монстр. Но обращается каждую ночь. Я больше так не могу, Джо. Не могу.

Батлер сник, схватившись руками за голову. Он словно заживо горел, корчился в дыму непомерной тоски. Глаза едва не выпадали из впалых глазниц в черной обводке лиловых кругов, когда друг рвал на себе волосы. Джоэл встряхнул его за плечи, заставил выпрямиться на табурете. В алом рассвете, который еще не огласил сигнал подъема, белесое лицо Батлера смотрелось облитым кровью, будто он уже убил Иду.

«Все понимает, обращается только ночью. Как? Ни в одной хронике такое не описано. Но ведь был не так давно сомн, который еще что-то понимал… Он бежал к старухе в черной шали. Только очень скоро он превратился в неразумное чудовище», – вспомнил Джоэл. Возвращались образы сгоревшей весны, защелкивались затворы, закрывались створки ворот. Эта омытая болью пора закидала вопросами, надорвала границы привычного понимания вещей, да так и оставила подвешенным над бездной.

– А днем? Что с ней днем? – суетливо прохрипел Джоэл, наливая и себе стакан ядреного самогона и проглатывая огненное пойло, как воду. Легче не делалось. Так или иначе, хотелось узнать правду, чтобы разделить боль.

– Днем она опять моя Ида! – вновь простирая руки, как сломанные крылья, воскликнул Батлер. – Добрая мать нашей малышки и любящая жена. Моя Ида.

«Моя Ида, моя Джолин», – пронеслось страшной аналогией в голове. Смутные образы накладывались друг на друга, менялись местами, увлекая в хоровод пугающих видений, который восходил к бездонной воронке, уводя из мира живых.

– Что это значит, Батлер? Что значит? – окончательно потерял нить реальности Джоэл. Он парил в длящемся сне-предупреждении, ощупывал лицо, нервно откусывал заусенцы – настоящее, не сон. Слишком много ненужных деталей, рассыпанных вокруг, как осколки разбившейся сферы.

– Пойдем, Джо, – вдруг ровным тоном твердо попросил Батлер, вставая. – Пойдем, умоляю! Мне не к кому обратиться, кроме тебя. Ты должен сам все увидеть. Мне кажется, ты знаешь больше меня.

– Что же я знаю-то? Батлер, – выдохнул Джоэл и оставил на столе короткую записку для Ли: «Я жив, все в порядке, скоро вернусь». Но последние два обещания вызывали много сомнений. Он не был в порядке, и время, которое требовалось на визит к Батлеру, никто не мог отсчитать заранее.

Джоэл наспех оделся, забыв и о шейном платке, и о треуголке, которую подарил Ли. Зачем? Пустое, когда весь мир сужался до крошечного коридора, ограниченного завесой тайны. И единственным проводником служил старый друг, длинный и тощий, как перевозчик душ из древних мифов. Только он не просил монет и не правил лодкой. Бессмысленно: они и так все метались по тонущему кораблю старого города, увязшего в Хаосе, разверстого когтями мертвой тишины.

«Брать ли оружие? – спохватился Джоэл уже на улице, щурясь на первые солнечные лучи. – Но Батлер не просил. Значит… я иду не как палач. Я не палач!»

И эта мысль хоть немного успокаивала, оправдывала, давая слабую надежду. Преодолевая извилистые проулки, которыми Батлер вел к своему новому дому на окраине Торгового квартала, Джоэл на миг испугался, что их старый верный друг примкнул к революционерам или какой-нибудь новой опасной секте. Но нет, похоже, он просто стремился избежать смены караулов: за годы службы он прекрасно знал, в каких точках ночные стражи передают свой пост дневным и уносятся в Цитадель вместе с воспоминаниями о кошмарах прошедшей ночи.

«Дожили: два охотника прячутся от охотников по чужим огородам», – посетовал Джоэл, когда нечаянно раздавил мясистую капусту на грядке. Батлер встрепенулся от хруста и, как нашкодивший мальчишка, отодвинул доску в заборе, призывая протискиваться в следующий двор.

– Почему мы не можем идти нормально? Или хотя бы по крышам? – тихо недоумевал Джоэл.

– Потому что я больше не охотник и пришел до сигнала, – коротко объяснил Батлер, отчего Джоэл снова испугался, будто его ведут в ловушку. – Прости, Джо, я не хотел впутывать Ли. Все… все так сложно.

Батлер замер на мгновение, съежился, исступленно лохматя и без того поредевшие волосы с блестящими в них седыми прядками. Как же Батлер постарел за лето! Наверняка за тот месяц, который превратился в его личный кошмар наяву, тяжелое бремя сомнений и молчания.

Неудивительно, что в театр он пришел один: им с Энн такой подарок был хуже плевка. Джоэл еще тогда заподозрил что-то. Но они-то с Ли, два глупца, все приняли за чистую монету, обрадовались, повеселились. Но теперь воспоминания о безмятежном счастье казались почти преступными. Джоэл наслаждался в яблоневых рощах бездельем и радостью, пока старинный друг терзался подле обреченной жены, наверняка не раз хватаясь за меч. И снова его опуская. Пусть он не рассказывал, но Джоэл живо представил картину в деталях. Он хорошо знал мимику и движения Батлера, знал, как тот измучен бесконечной чередой потерь, будто кто-то однажды его проклял. Змей посмеялся, наделив самого достойного и милосердного охотника самой несчастной судьбой.

«Только бы с твоей малышкой ничего не стряслось! Силы праведные, я в вас не верю, но молю! Небесный Белый Дракон! Морской дракон Рюдзин! Есть ли вы? Как вас призвать на помощь одному умирающему граду?» – судорожно думал Джоэл, пока они скитались по огородам, переходя украдкой через пустынные улицы. Вскоре с башен донесся утробный гул – городу повелевали проснуться. Больше не требовалось скрываться, хотя они все равно пересекли заброшенный сад. Джоэл узнал в беленом аккуратном домике жилище арестованного постоянного клиента Джолин.

Герань на запыленных окнах засохла и сморщилась, урожай же с грядок и деревьев уже собрали, вероятно, унеся на городские склады для общего запаса. Незаселенный дом пока стоял напоминанием о недавнем потрясении. Еще одном, очередном в этой бесконечной круговерти.

«Как все это… гнусно», – подумал Джоэл.

Два дня счастья пролетели касанием теплого ветра. Крошечный стеклянный шар с хлопьями снега или весенними соцветиями – бессмысленная, но красивая игрушка, выскользнувшая из рук, разбившаяся вдребезги. Остались только растоптанные лепестки под грязными сапогами. И ни тени покоя.

Сердце отмеряло удары на уровне горла, холод бился в висок назойливой птицей, когда бывшие охотники уже без опасений вынырнули на одну из улиц Торгового квартала, миновав бельевые веревки. «Джо, не хочу становиться мылом», – пронеслось в голове, когда в лицо ударил неприятный запах выстиранных вещей. Похоже, мыло и впрямь делали из сомнов.

«Никто из вас не станет мылом. Обещаю. Вы все выживете! Обязательно!» – твердил себе Джоэл, словно заклиная пространство, сошедшееся клином возле приземистого двухэтажного строения с простой вывеской «Скобяная лавка».

Батлер не придумал никакого названия, и магазин на первом этаже выглядел заброшенным. Похоже, уже месяц он не пытался ничем торговать. Все его мечты и надежды рухнули, и вот он пришел к другу, раздираемый отчаянием. Пришел, чтобы просить все исправить. И Джоэл снова гнулся под тяжестью непомерной ответственности. Он не знал, как помочь. Наверное, впервые ощущал себя таким беспомощным. Если бы он изучал хотя бы основы гематологии, анализируя под микроскопом кровь сомнов, то мог бы еще что-то сообразить, найти объяснение.

Но он не знал ничего, кроме того, что Вермело планомерно выпивает гигантская воронка тишины. Похоже, игра Змея вступила в завершающую стадию. Больше он никого не собирался оставлять в живых. Превращения с возвратами могли оказаться и надеждой на спасение, и явным предвестником неминуемого конца.

Джоэл в нерешительности остановился у двери. Батлер возился с ключами, что-то бормотал под нос, кусал усы, не попадая в замочную скважину. Он озирался по сторонам, как взломщик, как горький пьянчуга, у которого трясутся руки. Они оба боялись, что их засекут караулы и сочтут неблагонадежными личностями за подозрительное поведение, поэтому спешно скользнули внутрь запыленного помещения.

Полумрак вскоре осветило тусклое мерцание потертой масляной лампы в стеклянном абажуре. Джоэл украдкой осмотрелся: несостоявшаяся скобяная лавка встретила запыленным прилавком, чередой неразобранных ящиков, разбросанными документами. Обычно аккуратный Батлер все забросил, хотя кое-где виднелись следы уборки: протертые полки, вымытая посуда, словно кто-то принимался наводить порядок, но не успевал завершить дело. Не хватало сил. Или времени.

– Я уже месяц… месяц запираю ее в подвале, – сбивчивым, дрожащим голосом начал рассказ Батлер. – Соседям говорю, что Ида серьезно больна, прошу посидеть с малышкой… Вру, всем вру. Окружающим, себе и ей… говорю, что скоро все пройдет. Джо, что пройдет? Что и как? Я вру! И больше так не могу.

Джоэл ждал. Ждал одной невыполнимой чудовищной просьбы: быстрая казнь из милосердия. Но Батлер просто стенал в пустоту, отчего Джоэл еще больше нервничал. Он неуверенно прислонился к деревянному прилавку, повторяя на серой поверхности контуры природных узоров, которые напоминали плетением иссушенные капилляры. Доски в Вермело ценились, сломанную мебель никогда не выбрасывали, а отдавали столярам на починку или переделку. Металл же использовался для оружия и тюремных решеток.

В пустынной лавке из этого неподатливого материала оказалась дверь, единственная в своем роде, страшная дверь, увитая бурыми потеками ржавчины, ведущая в подвал.

Батлер приблизился к ней шатающейся походкой умалишенного. Как у сумасшедшего, вращались глазные яблоки на фоне выкатившихся из орбит белков, когда он приникал к шершавой поверхности, вслушиваясь в то, что творится по ту сторону запрета.

– Ида? Ида, ответь, – позвал он, но ответа не последовало. Батлер облизнул пересохшие губы, вздрогнул, бессильно прислонился к двери лбом, точно надеясь так послать мысленный импульс, перенестись туда, вниз, бестелесным призраком.

«Батлер… Что, если это конец?» – хотел сказать Джоэл, но язык примерз к нёбу. Оставалось только стоять немым свидетелем чужого безутешного горя.

– Ида, пожалуйста, уже рассвет, уже закончилась ночь, – шептал Батлер, потом гулко ударил кулаком в дверь. – Проклятье!

– Батлер… Батлер, это ты, любимый? Прости! Я… я задремала, – донесся из подвала растерянный голос.

«А что, если он просто спятил и держит жену в заточении, как тот маньяк, который набивал рты жертв червями?» – с ужасом подумал Джоэл, вспоминая одно из своих самых мерзких расследований.

С каждым мигом пребывания в сизой пыли лавки его окутывали все новые и новые сомнения, прорывались необоснованные подозрения. Батлер представал не печальным мудрецом, а опасным безумцем. И Джоэлу начало казаться, что и его привели не для казни, а для того, чтобы разделать в подвале, чего он, впрочем, все равно не позволил бы. Но кто мог гарантировать, что в лавке не притаилась какая-нибудь секта, практикующая жертвоприношения?

Джоэл беспокойно озирался по сторонам в поисках странностей, несоответствий слов Батлера его действиям или обстановке. Но взгляд наткнулся только на темную семейную фотографию, бережно повешенную в рамке на аккуратно покрашенной желтой стене, да еще откуда-то из угла, наверное, от порыва ветра, вырвавшегося из подвала, выкатилась синяя деревянная погремушка. Новая, чистая…

Сердце сжималось, замерзало от мысли, что Ида никогда не увидит свою дочь взрослой. А Батлер… Суждено ли ему? Он едва балансировал на грани сумасшествия. И без страха открывал дверь тому, что скрывалось внизу, под домом. Тому, что говорило голосом его жены. Джоэл невольно принял боевую стойку и схватился за тяжелый подсвечник, лежащий на полу, когда услышал глухие шаги на скрипучей лестнице. Кто-то неторопливо поднимался.

– Ида! Радость моя, – выдохнул Батлер, когда в дверях в окружении проржавленной дверной рамы показалась невысокая худенькая женщина в коричневом платье. Супруги обнялись, безмолвно, но с упоением и болью, будто не виделись тысячи лет.

Джоэл выронил свое смехотворное оружие. Хотелось плакать. Пришлось отвернуться, чтобы не трепать изодранные лохмотья своей ожесточенной души. Батлер и его жена, его Ида – кто бы посмел заподозрить их в чем-то страшном? Только преступник, только последняя тварь.

Они приникли друг к другу, как два сросшихся ветвями дерева, как две замершие на века в своей любви мраморные статуи. И не хотели расставаться, не хотели, чтобы беспощадная ночь вновь разлучила их, разрубила дверью подвала.

– Батлер, кто с тобой? – встрепенулась Ида, заметив вскоре Джоэла. Тогда она вышла на свет, и удалось рассмотреть ее: невысокая, лет тридцати пяти, с грубоватыми чертами лица и гладко зачесанными назад темными волосами, она предстала образцом порядочности и скромности. Не верилось, что эта строгая спокойная женщина при свете Красного Глаза оборачивается монстром.

– Это мой старый друг. Охотник Джоэл, победитель Вестника Змея. Помнишь, я рассказывал о нем? Ему можно доверять, правда. Он не выдал нас, когда я уходил из Цитадели, – сумбурно представил Батлер и неуверенно добавил: – Не выдаст и теперь…

– Здравствуйте, Джоэл, – вежливо кивнула Ида, подходя как будто совсем без боязни. – Могу я предложить вам взвар из кизила?

Только по нервному подергиванию узких губ женщины Джоэл понял, как она на самом деле напугана. Он любезно ответил:

– Если вы настаиваете.

– Я вышла из подвала, неплохо бы согреться, – с грустной самоиронией отозвалась Ида, виновато улыбаясь. Батлер тоже словно улыбнулся, но вцепился в переносицу, растирая уголки глаз; на лбу его отпечатались глубокие морщины.

«Шрамы на руках… Такие же, как у Джолин. Как будто ее жгли раскаленным прутом. Один и тот же изувер?» – подумал Джоэл, когда в приветствии пожал широкую ладонь Иды и ощутил на ней корку ожогов.

Они втроем прошли на кухню, расположенную за лавкой и выглядящую куда опрятнее соседнего большого помещения. Ровные полки с вымытой посудой, чистые окна и очаг – все говорило о руке опытной хозяйки. Весь дом кричал о том, что успел познать умиротворенность тех, кто мечтал жить в нем долго и счастливо. Но внезапно все пошло не так, неверно, неправильно, и навечно отняло дух покоя и радости.

– Ида, расскажи все Джо. Он сможет помочь, – попросил Батлер, слегка приобняв жену за плечи. Женщина засуетилась возле очага, наливая в чайник воду из бочки, затем долго искала маленькую кастрюльку. Вскоре она разлила по глиняным кружкам взвар и села на шаткий облупленный стул во главе стола.

– Вы действительно превращаетесь по ночам? – с трудом уточнил Джоэл. За стол он не сел, к взвару тоже не притронулся, внутри огонь мешался со льдом, ранящим холодным крошевом. Ида же сгорбилась, сцепив руки на вытянутой столешнице.

– Да. Но я не помню. Это… как во сне. А утром я снова я, – четко, как врачу, ответила Ида, но вздрогнула. – Это страшно.

«Смерть смотрит на тебя сквозь закрытые веки. Как во сне… Сомнамбулы», – возникло извечное предсказание старухи. Все меньше верилось, что она одна из революционеров, все больше улавливалось в ее речах сходство с обрывочными фразами Каменного Ворона.

– Ида, откуда вы? Почему на вас шрамы? Извините за столь личные вопросы, но мне кажется, я могу знать ответ, – набрался смелости Джоэл, хотя и поймал негодующий взгляд Батлера. Для любезностей не хватало времени. Ида же откинулась на спинку стула и опустила руки на колени, словно так раскрываясь, готовая поведать свой страшный секрет. И все же медлила, неуверенно спросила:

– С какого момента начать? С детства?

– Пожалуй, с того момента, когда вы получили эти ожоги. Они ведь… не обычные?

– Нет, не обычные, – кивнула Ида, тяжело вздыхая. – Их оставили подонки из секты Бифомета Ленца.

«Проклятье! Я знал! Я ведь знал!» – Джоэл пошатнулся. Аккуратная кухня поплыла перед глазами, сквозь нее проступал остов сгоревшего особняка. Все линии свивались воедино, сплетались темным коконом давнего заговора.

– Дальше, госпожа Ида, дальше, умоляю! Расскажите все, что знаете! – жадно воскликнул Джоэл. Батлер возразил, украдкой касаясь плеча жены, заслоняя ее собой:

– Джо, ей больно это вспоминать.

– Нет, родной, все правильно, – сурово мотнула головой Ида. Каштановые пряди растрепавшейся тугой прически отлетели назад, и Джоэл узрел ожоги, которые окольцевали и шею несчастной женщины.

– Простите, я не хотел… – Джоэл опустил голову. Теперь чужое горе отчетливо вонзилось в его собственную судьбу, в его расколотый хрустальный шар – у Джолин на теле оказались слишком похожие ожоги, в которых словно узнавались чьи-то гербовые вензеля, печати инкан. А вместо красной туши использовали кровь.[4]

– Нет. Я должна была рассказать раньше. Но боялась. А теперь… мне уже нечего терять. Вы должны узнать правду, – едва слышно проговорила Ида. – Бифомет Ленц был главой секты. Они устраивали настоящие оргии с избиениями. В двадцать пять я попала горничной в его имение… И больше меня не выпустили. Разврат они оправдывали тем, что так лучше понимают свою греховность. После оргий нас били плетками, а потом ставили клеймо. Тем, кто выживал. Так они отмечали тех, кто считался собственностью секты.

– Это правда. У нее вся спина в шрамах и клеймах, – кивнул Батлер.

– Батлер, милый, и после этого ты не проникся ко мне отвращением? – испуганно и удивленно посмотрела на мужа Ида, в глазах ее забилась тревога.

– Нет, родная. Никогда. Ты так страдала! Но мы тебе поможем, да, поможем.

Батлер целовал поочередно раздавленные тяжелой работой пальцы жены как тонкие ручки изысканной принцессы. А Джоэл сжал кулаки, отворачиваясь к узкому окну, пересеченному чернотой рамы, чтобы не выдать волнения и растерянности. Ведь он не представлял, чем помочь. Зато подтверждались его худшие опасения, его страхи и возгласы Каменного Ворона.

– Что еще они делали? Ида, в этой секте с вами делали что-то еще, – настойчиво спросил Джоэл.

– Они вкалывали нам что-то. Что-то, после чего мы начинали видеть, как звери, чувствовать, как звери.

Джоэл все-таки схватился за обжигающий кизиловый взвар, потому что в горле пересохло, воздух перестал поступать в израненные легкие. Все подтверждалось! Все, чего они так боялись в ходе расследования. Грандиозный заговор, в который были вовлечены ученые, аристократы, политики, Цитадель и, похоже, сверхъестественные силы.

– Как это объяснялось в культе? – хрипло поинтересовался Джоэл. Голосовые связки перехватило.

– Первосвятитель говорил, что мы изменимся и выйдем из Вермело. Превратимся в созданий Хаоса и уйдем от Змея. Говорил, что Страж Вселенной не придет за нами, поэтому мы сами поможем человечеству. Но сначала мы должны обрести смирение и послушание. Убить грешную оболочку человека. И возродиться в новых телах.

– Ида, а как ты вырвалась?

– В поместье случился пожар. Я… пряталась. Скрывала, что имею отношение к Бифомету Ленцу. Потому что всех, кто уцелел, утаскивали в Цитадель. Боюсь, что их всех казнили. Нет, мне не жаль тварей, которые издевались над нами, этих жутких фанатиков, но… семь лет назад никто не делал различий между преступниками и жертвами. Забирали всех. Кажется, теперь я поняла, из-за чего.

– Но ведь ты продержалась целых семь лет! – воскликнул Батлер.

– Продержалась ли? – потерянно отозвалась Ида, ощупывая лицо, точно не узнавая себя. – Порой меня посещают видения, сны, как думала. Будто я брожу по ночному городу. А руки мои – лапы с когтями. И я – не я вовсе, а кто-то еще, кто-то больший. Я – часть чего-то ужасного, чего-то… Помню самый яркий кошмар: я откусываю ноги какому-то охотнику и раздираю когтями лицо второго. Словно мне кто-то велит, словно… Батлер, скажи, что это был сон! Умоляю!

– Сон, милая, просто сон. После всей пережитой боли! Конечно сон, – тут же убедил ее Батлер, но красноречиво посмотрел на Джоэла: оба немедленно вспомнили Грэма и Бима, роковую ночь последнего дежурства горестных напарников.

– Семь лет… Семь, – повторил выдохом осеннего ветра Джоэл, как магическое число, как заклинание. – Все свидетельства о существовании секты как будто пытались стереть из истории Вермело.

– Да, – кивнула Ида.

– Что еще вы знаете о Бифомете Ленце? У него… была семья?

– Не знаю. Полноправные члены секты носили маски на лицах – вернее, мешки с прорезями. Они называли себя Иными, Новыми. А нас, посвящаемых, подопытных рабов, держали в подвалах или запертых комнатах. Никто не слышал наших криков, никто не пришел на помощь. А потом… потом случился пожар, мне чудом удалось уцелеть, но… но всех выживших схватили охотники.

– Понятно, – тяжело выдохнул Джоэл. – Если вас это хоть немного успокоит, ни я, ни Батлер понятия не имели о расследовании дела Ленца. Мы в этом не участвовали.

– Я знаю, – отозвалась Ида, сцепляя руки на коленях, начиная монотонно покачиваться из стороны в сторону. Она впадала в оцепенение, чтобы не сорваться на истерику. Джоэл понял, что не стоит дальше мучить ее вопросами.

Воцарилось давящее молчание. Не оставалось сомнений, что Ида связана с Вестником Змея, а тот – с Бифометом Ленцем. Ничего не закончилось, мнимая победа не принесла покоя ни городу, ни друзьям. И Джоэл хотел все отрицать, но Ида, эта отважная несчастная женщина, слишком красноречиво описывала свои воспоминания и ощущения от прогулок сомнамбулы. Монстра.

– Ида, приготовишь нам завтрак? – с будничной любезностью попросил вскоре Батлер, ласково улыбаясь жене. Трепетную нежность он не подделывал, а вот наброски к картине мнимой радости никому из них не удавались.

– С удовольствием, – отозвалась Ида, сбрасывая пустоту отрешенности.

– Я скоро заберу малышку от соседки. Настал новый день, мы все вместе. Все будет хорошо, милая моя, все будет хорошо.

Он кивал и твердил простые слова единой молитвой о несбыточном. Джоэл поражался, за какие грехи прошлых иль будущих жизней судьба свела Батлера именно с изломанной жертвой Бифомета Ленца, с частью легендарного сомна. Одной из масок!

Теперь Джоэл осознал, кем были все эти лица. Живые, еще кричащие, мертвые, уже покрытые трупными пятнами – все они сливались в единое жуткое существо, накачанное неизвестной субстанцией и пропитанное аурой Хаоса. Оставалось лишь гадать, кто и как управлял или управляет этой тварью.

«Неужели и Джолин тоже обращается? Нет! Я же видел ее ночью, я видел. Я должен остаться в пекарне на ночь. И развеять все сомнения, – твердо решил Джоэл. – Может, она не имеет отношения к секте, может, я ошибаюсь насчет формы шрамов».

– Твой друг позавтракает с нами? – гостеприимно отозвалась Ида, уверенным движением разбивая яйца над сковородкой. Будто не она поведала только что страшную правду, будто не она сидела в подвале каждую ночь.

Неестественный покой умирающих окутывал кухню. Все они еще пытались радоваться, следовать милым ежедневным ритуалам, заведенным в счастливых семьях. Пытались поддерживать иллюзию жизни, забывая, что они обречены.

– Нет, меня ждут дома, – сразу же отказался Джоэл и намного тише добавил: – И в пекарне… Надеюсь, тоже.

Батлер увел из кухни, затворив дверь. Ида старательно гремела сковородками и тарелками. Для случайного наблюдателя ничего страшного в доме не происходило, и только хозяева и их невольный гость знали, какая их всех постигла катастрофа.

– Джо, ты ведь поможешь? Ты знаешь что-то про Бифомета Ленца, ты видел вблизи Вестника Змея, – срывающимся шепотом просил Батлер. – Я… я больше не могу так. Каждый день с ней – это мое счастье. Но каждая ночь возле подвала и ожидание утра – проклятье. Я не могу спать, не могу думать ни о чем другом. Пожалуйста, Джо!

– Батлер, Иду нельзя оставлять в подвале.

Джоэл ежился, растирал предплечья, безотчетно удивляясь, почему изо рта не вырываются клубы белого пара. Только отчасти он понимал, что в помещении на самом деле тепло, даже душно.

– Я понимаю. Но я не отдам ее на опыты в психушку! Я же знаю, что там делают с людьми, – сгибая и разгибая сводимые судорогами пальцы, ответил Батлер.

– Но иначе нельзя.

– Нет! Я думал, мы друзья! Ты слышал ее, слышал все насчет нашей Цитадели.

После встречи с Энн у Джоэла и самого не осталось ни капли доверия к Цитадели, а услышав рассказ несчастной Иды, он начал постепенно понимать, из-за чего мог повеситься предшественник Умана Тенеба и какие тайны отравили бывшего друга.

Бифомет Ленц… Секта аристократов, во главе которой стоял талантливый ученый-гематолог, оказавшийся воплощенным кошмаром Вермело. Или все обстояло как-то иначе. А как – предстояло выяснить, Джоэл чувствовал, что от этого зависит судьба их мира, остатков человечества. Стена разрушалась, город выжимал из себя последние ресурсы, замыкаясь на своих ужасах, как змей, пожирающий собственный хвост.

– Слышал, значит… надо думать. Но я не могу ничего обещать. То, что я узнал от Иды сегодня, ценнее всего, что я раскопал до этого в городских архивах, – задумчиво протянул Джоэл, косясь на дверь кухни, обычную раздвижную дверь-сёдзи, не стальную, как в подвал. – Впрочем, у нас, кажется, появился шанс узнать, что входит в состав стимуляторов.

– Бифомет Ленц разработал их! Это его изобретение! – напомнил Батлер. Джоэл кивнул, охотно веря. Теперь испытания препарата, очевидно, перешли во вторую стадию. Про Энн и ее метания ему рассказывать не хотелось, чтобы не усугублять переживания друга.

– Но от них ускоряются обращения. Или же… или же… Не знаю. Но постараюсь узнать, – растерянно отозвался Джоэл. На плечи наваливался новый непомерный груз ответственности, а пол уходил из-под ног, доски превращались в размокшую грязь болота. И похоронным колоколом позвякивала забавная погремушка. – Я вернусь завтра. Может, послезавтра, – пообещал Джоэл.

– Возвращайся… Джо, я боюсь, у нас не так много времени, – ответил Батлер; плечи его совсем поникли, болезненно выпирали из-под бурой рубашки ключицы. – Поэтому я и прибежал к тебе, когда заметил: каждую ночь превращения Иды длятся все дольше, человеческий облик не возвращается после сигнала пробуждения. Сначала я думал, что мне так только кажется, но последние пять дней я засекал по часам… У нас нет времени!

– Батлер, завтра кое-что решится. Я надеюсь, это будет нашим спасением, – пообещал Джоэл, дотрагиваясь до руки друга. Тот закивал, наивно, почти по-детски. И хотелось повеситься от своего доверительного спокойного тона, которому так часто верили люди, хотя он на самом деле не мог помочь. Но и сказать об обреченности Иды – невыносимо. У них с Батлером еще оставались дни рядом друг с другом, дни хрупкой надежды, радости от обретения невозможной для охотника семьи.

«А сколько отведено мне таких дней? Нам… с Джолин и Ли, – ужаснулся Джоэл, покидая запыленную лавку, но встряхнул головой. – Много, конечно много. Ведь никто из нас не обращается. Много дней, никак иначе».

Чтобы хоть немного успокоиться, он решил вернуться через квартал Ткачей. Постучаться в пекарню, крепко поцеловать Джолин, обнять ее, потом пойти в квартал Птиц и все-таки подарить ей новую певчую птицу, чтобы наполнить ее дом мелодичными трелями, чтобы просыпаться под них, а не от сигнала с башен. Вместе с Джолин. Да, именно за этим он шел в квартал Ткачей. Но получил лишь новое потрясение.

В районе все еще работали чистильщики, медленно загружая на скрипучие ветхие тачки разрубленные куски кошмаров, выброшенные из Ловцов Снов. Джоэл застыл на Королевской улице, немо наблюдая за беспросветной работой угрюмых стариков: грубые кожаные перчатки с неторопливой обстоятельностью ворочали части уничтоженных химер. Слишком знакомых. Химер старой пекарни, где не осталось никого, кроме Джолин. Обломки ее кошмаров.

– Хм, надо же, как настоящий. Кошмар ли? Тьфу, – вдруг безразлично пробормотал один из чистильщиков, небрежно кидая в тачку к химерам разрубленный на четыре части труп нерожденного младенца. Почти точную копию того, которого пришлось однажды увидеть им с Ли. Не хотелось даже помышлять о том, что и в эту ночь напарнику выпал жребий уничтожать эти кошмары. Снова. Все повторялось петлей, затянутой на шее Белого Дракона и Каменного Ворона. Змей смеялся над ними.

– Нет… Не-е-ет, – шепотом застонал Джоэл, прислоняясь к выбеленной стене пекарни. Он не знал, как двигаться дальше, как искать ответы, когда это утро растоптало его, перемололо и развеяло прах по ветру.

Джоэл все больше холодел, пытался отвести глаза, желая убежать, спрятаться, выбраться из собственной кожи, из этого тягучего бремени жутких знаний. Вернуться… Вернуться в яблоневые рощи на веки вечные, чтобы больше ничего не ведать, не совершать фатальных открытий. Но приходилось стоять на пороге пекарни, теряя остатки здравомыслия и веры.

– Снова, – донеслось тихое сожаление из-за приотворенной двери. Спокойное, как гнетущая неизбежность. Знакомое любимое лицо маячило запретной сладостью в узком проеме, мерцали бирюзой печальные глаза.

– Джолин, что происходит? Чьи это кошмары? – Джоэл кинулся к ней, опасаясь, что его не пустят. Снова их разделят стены недоверия. Но, похоже, Джолин больше ничего не боялась, как и Ида. Человек, которому больше нечего терять.

– Мои, – тихо отозвалась Джолин, открывая нараспашку дверь. Скрипнула древесина половиц, донесся жар растопленной печи и свежей сдобы, но после увиденного в сладком тесте проступал привкус тлена.

– Что? А как же пекарь? Это были не его кошмары? Не его жены? – помотал головой Джоэл. На улице чистильщики медленно покатили в квартал Прокаженных накрытую плотной материей тачку с остатками кошмаров. С разрубленным трупом младенца. Лучше бы никогда не натыкаться на них, никогда не ходить по Королевской улице до первых лучей солнца.

– Его тоже встречались, – согласилась Джолин, когда Джоэл переступил порог, но мучительно отвела взгляд. – Он ни при чем. Он сам по себе стал сомном. И поделом. За то, что он со мной делал, другой судьбы не пожелаешь.

Она неприязненно оскалилась, синие глаза на мгновение засветились, как у взбешенной кошки. Но затем померкли обреченной потерянностью. Джолин стояла посреди тусклой кухни, сминая серый край фартука. И только оранжевые отблески печи давали оттенок ее обесцвеченному образу, напоминая о горящем Вермело из видений. В эти минуты дотла, до горьких угольков сгорало недавнее безмятежное счастье.

– Мерзавец. Так это из-за него у тебя такие кошмары? – разъяренно подскочил на месте Джоэл, желая воскресить Зерефа Мара, чтобы лично уничтожить злодея самым изощренным методом из арсенала палачей Цитадели. Пекарь заслужил, он все заслужил, кем бы ни был раньше.

– Нет. Вернее, не совсем, – оборвала череду злых фантазий Джолин, неуверенно поднимая голову. – Нет. Я солгала тебе, Джоэл.

– В чем?

– Я… – Она резко отвернулась. – Мои родители не просто умерли. Сначала они превратились в сомнов и пытались меня убить.

– Так вот откуда эти сны.

– Да.

– Но зачем ты скрывала это?

– Не знаю. Это так… страшно.

Джоэл поверил в ее испуг, но не в ее слова, не в ее очередной рассказ о себе. Ли хотя бы молчал, тихо скрывал прошлое, Джолин же выдавала каждый раз новую версию. И несмотря на окрыляющее когда-то чувство безграничной любви, к ней не оставалось никакого доверия.

«Джолин, а ты ведь по-прежнему лжешь. Что еще ты скрываешь?» – подумал с горечью Джоэл. Что-то теснилось занозой в ее сердце, что-то выстраивало прозрачную незримую стену между ними. Не из хрусталя – из неподатливого алмаза и почерневших линий мира.

– А… а разрубленные дети в Ловцах Снов? – потерянно спросил Джоэл. – Я думал… я думал, это кошмары жены Зерефа, она ведь…

– Она делала аборты падшим женщинам. Да. Все верно. Но не испытывала от этого угрызений совести. Это мой кошмар, Джо. – Губы Джолин дрогнули в улыбке осужденного на эшафоте. – Мой нерожденный ребенок. Плод насилия, от которого меня избавила эта старая ведьма, когда узнала правду о Зерефе. Я даже была ей благодарна! Какое-то время. Пока она не сказала, что я больше не смогу иметь детей.

– Джолин… – выдохнул Джоэл, хватаясь за край стола, ища хоть какую-то опору.

Джолин же стояла спокойно, лишь на сцепленных руках от напряжения обозначилась каждая вена. И дрожащие в виноватой улыбке губы пугали хуже оскала сомнов.

– Вот и все, Джо. Не знаю, что еще тебе рассказать. Вот и все. Это мои кошмары, и они будут возвращаться время от времени, хочу я этого или нет.

Джоэл молча обнял любимую, не желая больше ничего спрашивать, ничего узнавать. Так они и стояли посреди пекарни, вдыхая душный мучной запах, и оба содрогались всем телом, как в припадке. Они не знали, о чем говорить, но Джоэл ни на миг не пожелал отпустить или отбросить Джолин. И она больше не дичилась, доверив наконец свою самую сокровенную тайну.

Время застыло ужасом бездны посреди черной сферы из темного кварца, которой сжималась проклятая пекарня. Времени не было, не существовало. Все затопляла беспредельная боль и бесприютная усталость. А над Вермело парила и ширилась черная воронка небытия.