В башне было пыльно и почти темно – в небольшое окно с ярко освещенной вертолетной площадки проникал слабый свет. На полу валялись старые бумаги. Видимо, те, кто когда-то в спешном порядке бежали отсюда, свалили сюда все, что было. По всему полу были разбросаны фотографии. Арсений поднял несколько снимков и, подойдя к окну, пытался разглядеть, что там изображено. Их качество, наверное, изначально было неважным, теперь же, много лет спустя, они пожелтели, полопались, и было сложно различить, кто же на них изображен. Арсений с трудом разглядел лица маленьких ребятишек, под которыми стояли цифры 1955–1960. На всякий случай Арсений сунул несколько фотографий в карман джинсов.

Со стороны двора раздался рев двигателя – подбегая к окошку, Арсений споткнулся и чуть было не упал. Сквозь многолетний слой грязи, налипшей на стекло, почти ничего не было видно. Арсений попытался открыть окно, но оказалось, что никаких шпингалетов на оконной раме не было. Отыскав в куче барахла тяжеленную железяку, он несколько раз изо всей силы ударил ей по стеклу, оно тут же покрылось мелкими трещинами и наконец разлетелось на мелкие кусочки. Теперь ему отлично было видно и слышно, что творится на площадке.

Вот из вертолета, как ошалелый, выскакивает Феликс Эдуардович, в нескольких шагах от него стоит Яков. Но профессор не видит его, поскольку разговаривает с пилотом. Яков делает шаг, но в этот момент у Феликса Эдуардовича зазвонил телефон. Яков остановился. Наверное, в суматохе, Феликс Эдуардович, доставая гаджет, случайно нажал на кнопку громкой связи и вся площадка огласилась ненормативной лексикой, изредка перемежающейся с общеупотребительными словами.

– В чем дело? Пилот сообщил, что ты вернулся назад. Схитрить решил? Захотел все-таки увезти Якова и смолчать?

– При чем тут Яков? Сказал же – никакого Якова, значит, никакого. Я даже не увижу его больше. Он останется здесь навсегда.

– А чего приземлился?

– Да, кое-какие заморочки вышли.

– Ну, смотри у меня. Пилот шибко серьезный. Говорит, если не успеет на базу, расколется, куда и с кем летал. Ну все, время пошло. Жду. Даю тебе пять минут на решение заморочек!

В этот момент Феликс Эдуардович обернулся и чуть было не налетел на Якова.

– Значит, ты все слышал, – срывающимся голосом сказал он. – Прости. Воспринимай это как игру. А играть – это значит отбрасывать от себя все лишнее. Я всю жизнь учил тебя этому. Даже если больно расставаться.

Яков молчал.

– Ладно, хватит сантиментов, – голос профессора стал суше. – Если ты здесь, то в башне, видно, тот отморозок.

Феликс Эдуардович провел рукой по щеке. Арсений подумал, что он вытирает выкатившуюся слезу. Потом двинулся к зданию. И вот уже слышно, как он поднимается наверх. Быстро, почти бегом.

Арсений замер.

Шаги приближались.

Открылась тяжелая дверь.

Раздался голос профессора.

– Выходи, я знаю, что ты здесь! Слышь, ты, недоумок! У меня к тебе деловое предложение. Или ты совсем слабак, боишься выйти?

Арсений осторожно высунулся из-за колонны.

– Ты отдаешь мне то, что похитил, а я обеспечиваю тебе безбедное существование. Тебе и всей твоей родне.

– Безбедное существование? Мы итак хорошо живем! Отец у меня заведует районной библиотекой! – прокричал Арсений.

– Заведует! Библиотекой! – расхохотался Феликс Эдуардович. – Ой, рассмешил! Да кому в наше время нужны библиотеки?

– Нужны! Вот миллионы ваши не нужны! По крайней мере, мне и моим родителям! Без них обойдемся!

– Ох, какие мы гордые! – опять расхохотался Феликс Эдуардович. – Нищие, но гордые! А раз не нужны миллионы, тогда просто верни мне то, что ты украл.

– Я все выбросил!

– Врешь! Я даже знаю, куда ты сунул все это! В карман, потому что больше некуда! А если на самом деле выбросил, то тебе же хуже – смету с лица земли! В асфальт закатаю!

Послышался рев двигателей – это улетал вертолет.

– Ты все испортил, гаденыш! Ну, теперь держись у меня!

В последний момент Арсений успел отскочить от колонны, за которой прятался, Феликс Эдуардович сделал несколько широких шагов и оказался почти рядом с ним. Арсений отбежал вправо, и снова Феликс Эдуардович оказался рядом. Арсений отскочил влево, к окну, и понял: отступать больше некуда.