Целых три дня Танька страдала. В голове крутилась одна и та же сцена: на кровати лежит небритый отец, посреди комнаты Пелагея бросает в него обувь, у дверей – мать с ревущим, вцепившимся в ее ногу Данькой. И в этот самый момент входит Никита. Позор, позор и еще раз позор!

Правда, в конце первого дня картинка эта перестала крутиться в голове и о Никите она уже и забыла, а вот страдать не перестала. Теперь уже от чего – непонятно. Так страдала, что даже с девчонками на улицу не выходила. Неохота было. А вот отец, как ни странно, лежать на кровати перестал. Исчезал куда-то из дома.

В конце третьего дня Танькиных страданий в комнату вошли мать с Данькой на руках. Танька зажмурилась.

Это сон, сказала она себе и еще сильнее зажмурилась. Снова открыла глаза и снова зажмурилась. А потом, когда в третий раз открыла глаза, поняла, что это вовсе не сон. Но что все это значит? Почему вдруг мать стала веселой, красивой, откуда у нее новый костюм, откуда сверкающие в ушах серьги?

А Данька… Данька держал в руках навороченную игрушечную машину и от радости колотил ею мать по голове.

Снова открылась дверь и вошел отец.

Подстриженный, опрятный, улыбающийся, каким был до сокращения на работе. Потом сделал быстрый жест рукой и достал из-за спины огромный пакет. И протянул его Таньке.

– Бери, доча!

– Что там?

– Да бери, не бойся!

Танька вскочила, взяла пакет и чуть было не выронила от неожиданности. Тяжеленный!

В нем лежало целых две стопки книг!

– Читай, доча, читай, – сказал отец. – Купил самые лучшие – и те, что в детстве любил, и совсем новые. В библиотеке таких нет.

– Ни фига! – только и сумела выдохнуть Танька.

Мать приговаривала:

– Читай, доча, читай, не фиг тебе шариться с этими двумя по поселку. С этими твоими Зюзевой и Грязевой. За ум, доча, возьмись!

– Мам, что это? Откуда у папы деньги?

– Да вот не знаю, доча. Не говорит. Молчит, как рыба об лед. Государственная тайна говорит. Разведчиком, говорит, устроился. И все тут. Теперь, говорит, деньги появились. Даже на ремонт дома хватит. Во как!

Танька растерянно смотрела на стопку книг, потом не выдержала, измерила ее линейкой – ничего себе, двадцать сантиметров!

– Здрасте! – послышался голос Зюзевой.

– Здрасте, – донесся голос Грязевой. – Это че – тебе?

– А кому же?

– И ты че, будешь читать?

– А то! Конечно!

– Ладно, ты читай, – сказала Грязева, – а у нас дела поважнее.

– Ой, не болтай!

– Честно! Иди сюда, что скажу.

Мать не сводила с девчонок настороженного взгляда. Так хорошо было бы, если бы Танька сидела дома, читала и за Данькой присматривала.

Так нет же, принесла этих нелегкая!

– Ну че? – подойдя к девчонкам спросила Танька. Ей на самом деле не терпелось не то чтобы почитать – для начала хотя бы разглядеть книги, подержать в руках.

– Юрий Николаевич с Никитой и Ритой что-то задумали. В школе собираются. Прямо сейчас. А мы по боку, – возмущенно прошептала Зюзева и закатила глаза.

– Врешь! Откуда знаешь?

– Булдыгерова встретили. Несся в школу, как лось. Говорит, ему Юрий Николаевич через Никиту приглашение передал. Эксперимент какой-то будет делать.

– Ничего себе! Даже Булдыгерова позвали, а нас – нет! Бежим, девчонки, бежим! Мам, я ушла!

И Танька совсем забыла о своих страданиях. А подбегая к школе, вдруг подумала: почему почти все девушки в произведениях, которые они изучают на уроке литературы, только и делают, что страдают? Что в этом хорошего?