– Мам, это что? – Танька влетела в комнату, держа в руке обложку «Парусников России» и тряся ею изо всех сил. Рядом с матерью, вцепившись в ее правую ногу, стоял Данька. Возле кучи обуви возвышалась разъяренная Пелагеиха. – Это что, мама? – переспросила Таня.

– А что, доча? Что такое? Что ревешь, как белуга? И чего это ты вырядилась, будто собралась на свидание с принцем?

Пелагиха между тем извлекала из кучи сапоги, туфли, босоножки, кроссовки и отбрасывала их в сторону, а некоторые из них, что потяжелее, летели прямо в Танькиного отца, который после бессонной ночи еще лежал в кровати.

– Эй, ты что это делаешь? – кричал он, пытаясь увернуться от летящего в него очередного снаряда. – И вообще, лежачего не бьют! А я – лежачий!

Но Пелагеиха не слушала его: она продолжала рыться в куче, время от времени бросая в лежачего первое, что попадалось ей в руки.

– Вот, наконец-то! – радостно завопила она, достав белую босоножку из-под самого основания сваленной обуви и, подбежав к Князеву, стала трясти им прямо над его лицом. – Один нашла, а где второй? Я тебе два давала, второй – где? И почему не починен?

Данька, упершись лицом в ногу матери, заревел во все горло.

– Все! Хватит орать! – закричала Танькина мать. – Ребенок напугался из-за вас!

– Вы, бабы, меня совсем с ума сведете! – теперь уже закричал Танькин отец. – Одной денег дай, другой обувь почини, а я-то – один! – Он ударил кулаком себя в грудь. – Один, понимаете?

– И че? – закричала Пелагеиха, все так же тыча ему босоножкой в лицо.

– Да убери ты эту босоножку! Что ты ей передо мной трясешь?

– Мам, где книжка! – перекрикивая отца и Пелагеиху закричала Танька.

– Так вот же в руке у тебя. Совсем, что ли, ополоумела?

– Так это только обложка! Внутренности ейные где?

– Да на что тебе внутренности! Все равно читать не будешь!

– А эту бы прочитала! – закричала Танька. – Книжка сама где?

– Где-где, под цыплят ее положила! Зачем она тебе? Вырвала листы – и под цыплят!

Тем временем Пелагеиха, отбежав от Танькиного отца, наклонилась чуть ли не к самому основанию обувной кучи.

– Вот оно! Вон она, родимая!

И, тряся над Князевым уже двумя босоножками, страшным голосом пригрозила:

– Попробуй только к утру не починить!

– И что будет?

– А вот че! – И Пелагеиха громко завыла загробным голосом. – Родненький ты наш! Кровинушка ты наша! Кормилец ты наш единственный! Надорвался родимый! Слишком много ты наш, родимый, брал на себя обуви!

– Да хватит уже! – оборвала ее Танькина мать. – Он, слава Богу, еще живой! И здоровый. Относительно, правда, но здоровый!

Князев невольно перекрестился и натянул на голову одеяло. Данька заревел еще громче, и голосистее запричитала Пелагеиха.

– Много слишком ты, родимый, брал на себя! Столько, что обычному человеку не под силу, сколько же обуви ты на себя взял!

Танька, держа в руках обложку от книги с нарисованными парусными кораблями, повернулась к двери и застыла: там стоял Никита и словно загипнотизированный смотрел на происходящее.

Пелагея тоже увидела Бронникова и от неожиданности замолчала.

– Здравствуйте все, – нарушил паузу Никита. – Дядя Валера, отец просил заодно узнать, когда туфли будут отремонтированы? А, дядя Валера?

Танькин отец осторожно высунул голову из-под одеяла и, обхватив ее обеими руками, замычал как раненый бык:

– Ы-ы-ы!!! Да что ж это такое? Почему все на мне? Почему вся эта обувь на мне, почему Данька на мне, почему Танька на мне, да еще огород?

Не в силах все это выслушивать Таня выскочила из дома, увлекая за собой Никиту.

– Послушай, Князева, а что тут у вас? Театр что ли самодеятельный? А это что? – он взял из ее рук обложку книги, растерянно повертел в руках. – А сама книга где?

Танька почувствовала, как к горлу подкатывает большой комок.

– Да так… Все уже… – сдавленным голосом сказала она – Иди… Спасибо!

– Так чего звала-то?

– Родименький наш! – послышалось из открытой двери. – И что же нам теперь делать?

– Чего-чего, ничего. Так просто. Иди теперь!

– Ну хорошо, – сказал Никита, подходя к калитке. – Ухожу. Вас, девчонок, разве поймешь?

Танька забежала в стайку и, прижавшись спиной к грязной стене, под продолжающиеся завывания Пелагеихи, заревела. Ну почему, почему ей так не везет? Почему дома нечего есть, почему половина картошки, не успев налиться, уже выкопана, почему на ней всегда этот Данька, которого она не знает уже куда деть, и почему от одной единственной книжки, которую она вчера так долго выбирала, осталась только обложка… Она вспомнила слова, которые, кажется, произнесла литераторша: «А счастье было так близко, так возможно…» Чьи это слова? Похоже, Достоевского! Да такие умные, прямо в точку! Как с Таньки списанные!

Молодец, Достоевкий, не зря его все так хвалят.

Танька закрыла ладонями уши: вот орут так орут! Даже здесь, в стайке, слышно! Кричали все разом: мать, отец, Пелагеиха, Данька. Потом послышался голос матери:

– Танька, где Танька! Эй! Даньку забери, не слышишь, что ли, ребенок надрывается!

Таня вздохнула и пошла за братом.

А потом начались страдания.

Скажи раньше Таньке, что она не будет спать из-за какого-то Бронникова, расхохоталась бы. Теперь было не до смеха. И не до сна. Снова всплывала в памяти одна и та же картина: в дверях стоит Никита, Данька ревет, Пелагеиха страшным голосом причитает и бросает в отца обувь. А потом еще оказалось, что от книги «Парусники России» осталась только обложка…

Позор, позор, еще раз позор!