Однажды разбогател медведь. Решил он вместо берлоги избу поставить; очень уж хотелось медведю на городского походить. Купил сруб, нанял плотников, изба вышла – лучше не надо. Хозяйством пооброс и зажил паном.

Лежит медведь на печи, яблоки грызёт. Или лапу посасывает. По лесу побродит, вернётся, ноги одна об другую кое-как оботрёт – и на печь. Дремлет лежит. Чашки-плошки не моет, пол ни разу не мёл, огрызки да кости где попало валяются. Печь коптит, а ему и в голову не приходит трубу почистить. Мух развелось, прямо Вавилон какой-то. Медведю хоть бы что: наслаждается медведь вольной жизнью.

Да судьба-то не дремлет. Однажды возвращается медведь из лесу, глядь – в его избушке девчонка конопатая полы моет. Девчонка с ноготь, а всё в избе перевернула вверх дном. Скамейка кверху ногами на столе, мытый половик на суку сохнет, все горшки и плошки в бадье отмокают. Медведь лукошко черники да большой кус пчелиных сот нёс, думал: «Ой, как щас завалюся да угощуся всласть!» И вот он стоит, рот от удивления закрыть не догадывается.

– Ты что ли тут живёшь, поросёнок? – спрашивает девчонка. Нос у девчонки пуговицей, белые волосы на глаза упали.

– А ты кто такая? – взревел медведь. – Откель ты взялася?

– Да заблудилася я. С девчонками по грибы пошли, они гдей-то делися, а я вот сюды вышла. Ты пошто так грязно живёшь? Стыда у тя нету, бессовестный.

– Это почему это стыда нету? – растерялся медведь и в дверь полез.

– Куды? – всполошилась девчонка. – Ну-ка ножищи-то давай, оботри! Зазря чтоль я тута старалася?

Вытер медведь лапы о мокрую тряпку и через порог ступил. Глядит – ничего не узнаёт.

– Ну, чего ты там притащил? Давай-ка сюды! Скоро обедать. Вот те лавка, садись давай. Да ноги-то подожми, пока полы не просохли!

Перевернула девчонка лавку, медведь сел и лапы поджал.

«Съесть, что ли, её?» – вздыхает медведь, а сам спрашивает:

– У тя имя-то как?

– Маша я, – отвечает девчонка. – А ты что задышал, есть, поди, хочешь?

И давай всё по местам расставлять, табуретками грохать, половики вносить, на пол стелить. Бухнула заслонкой, ухватила котёл, из печи вытянула.

– Ты што это мясо не варишь, сырое трескаешь? Ить не вкусно.

– А мне скусу в сыром поболе будет, – бурчит медведь.

– Завтрева трубу чистить, – трещит Маша и в плошки похлёбку разливает. – И никаких! И не перечь! А то во, чумичкой! Лопай давай.

Медведь пододвинул плошку, морду в похлёбку.

– Куды? – закричала Маша. – А ложка на што? Прям ордынец какой-то.

Съели похлёбку.

– Ложку оближи! Што я те, нанялася кажду минуту ложки оттирать? Щас черники дам заесть. Потом чай с мёдом будем пить. Потом спать. Завтрева на крышу полезешь, трубу прочищать.

– Ты долго тута собираешься жить? – косится на Машу медведь.

– Там поглядим, – отвечает Маша.

Попили чаю.

– Ну, хватит колобродить, спать давай. Ты на печи, я на твоей лежанке. Блох, небось, развёл тут до ужасти.

Маша посуду в одну кадушку, другую на пол и воды горячей из котла.

– Топай сюды! – приказывает.

– На кой? – испугался медведь.

– Ноги мыть, бестолковщина. Неужто я те позволю с грязными дрыхнуть?

– Я ноги об тряпку тёр! – оскалился медведь.

– Я те поразговариваю! Марш сюды! Садись на скамейку. Вот те кадушка. Становь лапищи в воду. Это што ж за когтищи такие отрастил? Ну ка, покажь на передних! Ножни есть?

– Откудова? – заревел медведь.

– Ну ладноть, помыл, вытирай. Залазь на полати. Когти до завтрева отложим. Умаялась я с тобою, непутёвым.

Другую неделю гостит Маша у медведя. В избе словно к свадьбе прибрано. Горшки по полкам выстроились. Через всю избу нитка, а на ней пучки собранных Машею трав сохнут. В печном устье на противне ягоды-грибы вялятся. Занавески на окошках белеют.

– Чешется, – говорит с печи медведь. Который день он на боку лежит, задние лапы поджал, передние под щёку. В одну точку глядит, слезает только поесть и на двор. Чесаться Маша не велит.

– Врёшь, не чешется. Всех блох я золою из тебя повыгнала. Это у тебе вредная привычка осталася. Будешь чесаться, руки верёвкой свяжу, – грозится Маша. Она сидит у стола и заплату на медвежьи порты нашивает.

– Чешется! – злится медведь.

– Будя врать! Ты лучше бы слушал, што те толкую-то.

– Чаво ишшо?

– Говорю, простудисси, так малину с мёдом поешь. Брюхо заболит, чернички запаришь. Глаз заслезится, ромашку завари, тряпицу обмакни и на зенки свои бесстыжие поклади. Да тряпицу стирану возьми, а то ведь я тя знаю, от порток своих страшных оторвёшь, приложишь да тут же и ослепнешь. Вот и вся лечения будет. Ты меня слушаешь, нехристь?

– А? – очнулся медведь.

– Те што, медведь на ухо наступил? – хихикает Маша.

– Вот не люблю всякие ваши надсмешки! – взревел медведь.

– Ну будя, не ори. Ишь какой обидчивый. Лучше б мылся почаще, да не так, носище побрызгал и будя. Мочалкой, да с мыльцем, да с золою хорошо морду-то таку обширну потереть. Я те тут недалеко глины мылкой отыскала.

– Ох, помираю! – стонет медведь.

– Уймися, помират он! Ишь, каков помиральщик изделался. Э, помиральщик, а иде друга лапа делась?

Вздрогнул медведь, лапу от хвоста отдёрнул; чесался тайком.

Перекусила Маша нитку, полюбовалась своей работой и порты медведю на печь швырнула:

– Одявайся, песпартошна команда!

«Погубить её надоть немедля, – решает медведь. – Ноне и погублю. Головку отъем и баста».

Пришла ночь. Маша наконец угомонилась, на лежанку взобралась, одеялом укрылась. Подождал медведь и, как всё стихло, с печи долой. На цыпочках к лежанке подкрался, ухом послушал. Услышал, где Машина головка, наклонился и пасть разинул. Да тут будто молния осветила всю горницу: это искры из медвежьих глаз так и прыснули. Со всего маху заехала ему скалкой по носу девчонка. Взвыл медведь, отскочил, еле-еле медвежью болезнь в себе удержал.

– Ты чаво это, дочка! – завопил медведь. – Эвон ты вся заголилася! Вот я и поднялся тя поприкрыть, не то застудисси!

– Я те прикрою! – грозит Маша. – У нас тута для вас, покрывальщиков, и скалочка, и вона сковородничек, а вон здеся валёк под рукою, эвон и безмен жалезненький. Милости просим!

Пал духом медведь. Занемог даже. Лежит на печи, то и дело носом хлюпает.

– Ты это вот што, – приказывает Маша, – я тут пирожков с ягодой испеку, в короб покладу, а ты отнесёшь гостинец дедушке и бабушке. Да гляди у меня, сам не слопай. Я глядеть за тобой стану.

– А ты сама што ж к дедушке с бабушкой? Пошла бы, попроведала. А то какая ты выходишь внучка?

– Вижу, вижу, надоела я тебе. Дай срок, с огородом управлюсь и тогда уж домой. Ты сам мне надоел, от тебя одне блохи.

Разволновался медведь:

– Так это кады будет-то? Эвон на численнике только серёдка лета!

– Мне лучше знать, – нахмурилась Маша.

Но ей уж самой домой захотелось. И вот напекла она пирожков, в короб уложила, помогла медведю короб на спину взвалить.

– Дай-ка лямки-то проверю, – зашла Маша за спину медведю, тихонько крышку приоткрыла, прыг в короб и за лямки дёргает:

– Вроде крепко. Ну, помогай Бог! Да не шляйся где ни попадя, дома дел невпроворот!

Пошёл медведь искать Машину деревню. Далеко уж отошёл, оглянулся, прислушался. Нашёл пенёк, присел и давай короб стаскивать.

– Ой, щас энтими пирожками мы вдоволь насладимси, – потекли слюни у медведя.

– Ты у меня так щас насладисси, што от сладостей дорогу домой позабудешь!

Подскочил медведь, башкой вертит:

– Гдей-то она? Видать на дереву где-то. Ишь оно как!

И побежал медведь. Бежит, сучья трещат. Запыхался, с размаху на мох уселся.

– Ну всё! Теперича она вдалеке осталася. Гдей-то наши пироги?

– Тебе што, изверг, сказано? Дедушке с бабушкой!

Рассвирепел медведь, давай всё вокруг топтать, деревья ломать, чтобы Машу наверняка погубить. Сокрушил всё вокруг, стоит, красными глазками ворочает.

– Э! – окликает медведь. – Ты тута?

– А иде ж мне ещё быть? – отвечает Маша из короба. – Да и деревня моя вон уж виднеется.

– Куды идти-то? – повесил башку медведь.

Ещё немного прошёл медведь и вышел к Машиной деревне. Глядит, дедушка с бабушкой в огороде копаются. Подошёл тихонько медведь к плетню и говорит:

– Бог в помочь. Вот от вашей внучки пирожки сладки. Кланяться велела. Скоро, говорит, сама будет.

Бабушка в обморок, а дедушка слегу ухватил да как закричит:

– Полкан, Полкан, сюды!

Видит медведь, мохнатый Полкан из сарая выскочил и к нему, а за Полканом все деревенские собаки.

– Да подавитесь вы своими пирожками! – заревел медведь, сбросил короб и на четырёх к лесу. Ушёл от собак медведь, только пятки покусанные долго заживали да порты пришлось выбросить – одни лохмотья остались. А Маша в баньке попарилась, и так-то они с дедушкой и бабушкой сладко почаёвничали с теми пирожками. Медведь же отправился на восток, в Муромские леса. Решил он снова берлогу устроить, не жить более в избе и порток, как городские, не носить.