Отслужил солдат царскую службу и приходит к царю:

– Дай мне, батюшка, немного на разживу, а то дома не с чего на ноги встать.

Царь даёт ему сухарь:

– Боле не могу. Всех оделить – сам голый останусь.

А от самого на версту жареной курицей пахнет.

– Спаси Христос, – благодарит солдат, трубочку в рот, сухарь в карман и пошагал на родину. Навстречу ему нищий:

– Служивый, подай чего-нибудь на пропитание. Не дашь, с голоду околею.

«Нелёгкая тя задери! У меня что, провиянтские склады, что ли?» – осерчал солдат, а сам говорит:

– Шут с тобой, на!

Отдал царский сухарь и айда через поле напрямки. А нищий ему во след:

– Эй, служивый, зачем сухарь последний отдал? Сам-то как будешь?

– Да ну тя к Богу! – махнул рукой солдат и дальше пошёл. Нищий за своё:

– Стой, тебе говорят! Вертайся, чего дам!

Вернулся солдат:

– Ну, чего?

– Да вот, сумой хочу тебя отдарить.

– На кой мне твоя сума?

– Бери! Когда чего захочешь иметь или избавиться от кого надобно станет, открой вот так суму да скажи: «Сюда!» Понял?

Хмыкнул солдат, принял суму, хотел ещё что-то спросить, а нищий возьми да с глаз и пропади. Почесал солдат в затылке, повесил суму на плечо и отправился дальше. Идёт, а есть охота, хоть из пушек пали. Летят три гуся. Солдат суму раскрыл да как гаркнет:

– Сюда!

И гуси, будто кто их подстрелил, один за другим в суму – бух, бух, бух. Тяжёлые, жирные, на юг, видать, отлетали. Идёт солдат дальше, впереди трактир. Подошёл солдат и говорит трактирщику:

– Слушай, борода, денег у меня нема, зато вот гуси. Ты вот энтого зажарь, за другого штоф вина выставь, третьего возьми за труды. Согласен, ай нет?

– Расстараемся, ваше благородие! Просим пройтить к столу.

Перекрестился солдат на образа, сел к окошку, трубочку и кисет достал, перед собой разложил.

– Эй, борода, – спрашивает солдат, – чья это изба такая большая насупротив? Окна почему повыбиты?

– Черти там поселились, вот почему, – отвечает хозяин, зажаренного гуся перед солдатом на блюде выставляет, рядом штоф и от фирмы чашку кислой капусты.

– Что за черти? Откудова взялись?

– А хрен их знает, откудова. Взялись, и всё. Чернявенькие такие.

– Много ль их там?

– Кишмя кишат.

– Ишь, какая у вас тут безобразия творится, – говорит солдат, винца в чарку наливает, усы пальцем расправляет и чарку в рот перевёртывает. Выдохнул солдат и давай гуся на части рвать и с кислой капустой есть.

Вот наелся солдат, в ушате пальцы и усы мылом помыл, чистой тряпицей утёрся, костяным гребешком перед зеркальцем расчесался и говорит:

– Пойду погляжу, какие-такие у вас черти.

Трактирщик всполошился:

– Тебе что, служивый, на тот свет захотелось? Живут и живут, тебе боле всех надо?

– Не положено! – осерчал солдат. – Дом большой! В ём больничку можно устроить, к примеру. Окошки застеклить, помыть всё да освятить. Больнички-то, я говорю, у вас наверняка не имеется?

Перешёл он дорогу, трубочку в карман, перекрестился и через порог. Чертей там видимо-невидимо.

– Что, солдатик, чертям на зубок очень интересуешься попасть? – обрадовались черти.

– Да какой это солдат, ребяты, это побирушка! Вон сума-то у него через плечо! – веселятся черти, дёргают солдата и за суму, и за мундир, и за усы даже.

– Дак кто ты будешь-то, гренадёр иль сидейка с паперти? – скачут вокруг черти.

– Рядовой лейб-гвардии гренадёрского полку! За царя и отечество не единожды в битвах пострадавший! Вот кто я буду!

– А сума для чего?

– А чтобы вас, окаянных, в неё сажать!

Сдёрнул солдат с плеча суму:

– Сюда!

Раздулась от чертей сума. Завязал её солдат, да видит: не сладить одному.

– Эй, борода, чего хоронишься, пособи чертей тащить! – кричит солдат трактирщику.

– Оченно я их не уважаю! – прячется за угол трактирщик.

– Православный ты аль басурманин в халате? – стыдит трактирщика солдат.

Приблизился трактирщик, пальцем в мешок потыкал. Черти там копошатся, повизгивают.

– Есть у вас тут кузнец? – спрашивает солдат.

– Как же, Макеем зовут. Вона там, у пруда его кузня.

– Давай туда. Я за лямку, ты с тыла навались.

Влез солдат в лямку, натужился, сдвинуть никак не может.

– Ну, чего ты там, борода?

– Шевелются они больно. Я их лучше оглобелькой подпихну.

– Да как тебе способней будет. Толкай давай.

Долго волокли они чертей до кузни, доволокли.

– Здорово, Макей!

– И вам не хворать! Чегой-то у вас?

– Давай, Макей, садани кувалдой по мешку, – просит солдат.

Макей сомневается:

– Садани, садани! А как загублю хрестьянскую душу-то? Воно оно вся так и шавелится. Чей грех-то будет?

– Да не сумлевайся, Макей, черти там, – успокоил кузнеца трактирщик.

– Побожись! – не верит Макей.

– Вот те крест!

– Ну, тады иное дело, – повеселел кузнец, да как хватит кувалдой по мешку. Что тут сделалось! Мешок сам по себе по кузне скачет, воет, визжит, ругается. Солдат трубочку набил, задымил и спрашивает:

– Ну, кто я теперя выхожу, солдат иль побирушка?

– Вестимо солдат! – взвыл мешок. – А кто ж ещё? Солдат – он и есть солдат! Ясно дело, солдат! Как ни повороти, всё солдат выходит! Как те иное-то могло в башку въехать, солдат ты наш солдат! Самый храбрющий на всём свете гренадёр! А побирушку не знам! Вперьвые о том услыхали от тебя! Кака така побирушка? Как подумашь, кругом один солдат! И весь сказ! И баста!

– Давай, служба, я их ещё разок пришпандорю! – вошёл кузнец в раж.

– Охолонись, Макей. Годи чуток. Всё ж живое. Эй вы, погань, – обращается солдат к мешку, – как дальше-то жить станем? Небось, не уймётесь гадить-то крещёным?

– Да ты что, солдатик, как у тебя язык-то не отвалится такое про нас городить? Да златые горы посули, удавимся, а не станем!

Развязал солдат мешок, а оттуда черти без счета кинулись врассыпную и вмиг сгинули. Сума тут вошла в пределы свои, а солдат погостил маленько в том селе, не стал дожидаться, когда в чистом от чертей доме больничку сладят, а отправился восвояси. Не успел он дома в баньке попариться – от царя фельдъегерь: иди соседнего короля воевать.

– Да вы что там во дворце… – начал было солдат, а фельдъегерь на коня и, как чёрт, исчез. Уж как честил солдат тут царя, а делать нечего, влез в амуничку и во дворец. Явился: приказывай, отец ты наш, царь-батюшка, рады, мол, стараться. И тут вдруг ни с того ни с сего царская дочка возьми и влюбись в солдата. Шумит отцу:

– Ежели за солдата не отдашь, с дворца вниз головой прыгну!

Всем взяла девица, но уж больно своенравна да упряма была, с солдата глаз не сводит. Солдат не знает, как тут быть. Прятался, прятался от суженой, да от судьбы не спрячешься: полюбил в ответ царскую дочь. Царь-отец от чрезмерного огорчения помер. Солдат женился на царевне, и народ его царём поставил.

Не стал солдат воевать соседа-короля, а отправился к нему мир заключать. Сговорились они с королём, на мирной грамоте печати свои оттиснули, в баньке попарились, три дня потом попировали и разошлись друзьями. Вот идёт солдат обратно домой и думает, как бы теперь так народу своему потрафить, чтобы добрую память о себе оставить. И аккурат на границе владений короля и своего царства видит на берегу ручья в холодке старушка отдыхает. Она спиной сидела, одежды на ней были до пят и капюшон на голове. Ну, подходит солдат, рядом присесть хочет, здравия пожелать, а старушка оборачивается, и видит солдат – это сама Смерть. Похолодел весь солдат, тихо говорит:

– Здравствуй, мать Смерть. Что тут делаешь, меня поджидаешь?

– Здорово, солдатик. Нет, не поджидаю, рано ещё тебе.

Выдохнул с облегчением солдат:

– Тогда скажи, далеко ли путь держишь?

– Иду людей морить.

– За что их морить? Что они тебе плохого сделали? – спрашивает солдат, а сам потихоньку суму снял, раскрыл и приказывает:

– Сюда!

– Зачем? – спрашивает Смерть.

– От тебя людей наконец избавлю.

– Хоть ты царь, а дурак, – говорит Смерть.

– Сюда, говорят тебе! – кричит солдат.

Поохала Смерть, покряхтела и полезла в суму. Завязал суму солдат, а как во дворец вернулся, поднялся на самую высокую башню и на чердаке, где старые вещи сваливают, суму и спрятал. Спрятал и думать забыл.

Много лет пролетело. Детей всех переженил солдат, внуков-правнуков полны палаты. Добрым царём наш солдат был. Царствовал он долго, а счастья не нажил. Поперву всё ладно было: под новым царём зажили люди сытно, вольно. Людей развелось видимо-невидимо. Стали они портиться, трудиться расхотели, никого и ничего не боятся, вино пьют, что в праздники, что в буден день. Генералы царю докладывают, страшных разбойников по большим дорогам, что комаров на болоте, и царская гвардия от них по казармам прячется. Есть стало нечего, народ воровать приохотился, хворый весь оказался, будто сглазили его, церковь Божью на кабак променял, царя лает последними словами. Думает солдат: «Как же так, я их от Смерти избавил, а они меня же ещё и клянут?»

Думал, думал, так ничего и не придумал. И вот Бог посылает солдату лютую хворь. Слёг солдат. Пошевелиться сил нету. Позвали немцев-лекарей, и те за тысячу гульденов кровь царю отворили, заморскими эликсирами напоили. Ещё хуже сделалось. И вот однажды ночью, когда терпенье всё вышло, через силушку поднялся солдат, свечку засветил и отправился в башню. Полночи поднимался – поднялся. Да за столько лет забылось, в каком углу суму запрятал. Другие полночи шарил, шарил, к утру отыскал. Постоял солдат, подумал да и развязал суму. А оттуда:

– Ну, здравствуй, солдатик. Гляжу, плохи ваши дела.

– Плохи, мать Смерть.

– Тебе что, служивый, черти твои ум, что ли, застили? Ведь твоё дело на войне воевать, а не царствовать.

– Сам вижу, неладно вышло. Что ж делать-то теперь? Простила бы ты меня, что ли?

– Эх ты, непутёвый. Ну ладно, уж так-то не убивайся. Дело поправимое.