Жил-был медведь. Однажды на беду свою залез он в малинник, потоптался там всласть, да и залёг под валежник книжку с картинками листать. Он любил глядеть буквы, трогать лапой картинки. Эта французская книжка перешла к медведю от прадеда. Прадед медведя бродил по лесу вдоль большака, по которому отступала армия царя Буонапарте. Когда кто-либо из супостатов заворачивал с дороги в кусты, того медведь-прадед задирал. Так он партизанил, пока однажды из ранца гренадёра одного не вытащил книжку. Очень он книжку полюбил. Бывало, листает её с начала до конца, а после наоборот. Потом картинки понюхает, полижет корешок, вздохнёт и так-то уж невесть о чём размечтается. Всё собирался прадед-медведь книжку ту прекрасную съесть, чтоб не упёр кто, пока он спит.

Ещё он стал прислушиваться, как эти басурмане чудно друг с дружкой балакают. Медведь стал повторять, запоминать. И вот однажды будто развиднело вдруг, вдруг кое-что понятным сделалось.

– Стало «мерси» по-ихнему, по-нашенски в аккурат «спасибочки». Так. А вот «жаме» – это уж точно «никоды». Ишь как заворачиват! – радовался башковитый прадед-медведь. И всему, что знал, правнука научил и книжку завещал: из потомков-то один правнук сильно смекалистым уродился, остальное же потомство, как обычно, – налопался и дрыхнуть. И не стало у медведя-правнука большей охоты, как залезть куда-нибудь в холодок, достать книжку и глядеть. Хоть так, хоть ногами вверх.

Так вот, залез он однажды в малинник, малины наелся, а потом с книжкой задремал. А тут какой-то мужик с топором. Глядит мужик – лапы с когтями из-под валежника торчат. Хвать топором по одной, за шерсть уцепил и ходу. Прибежал в деревню, ввалился в избу, насилу отпыхался:

– На, старуха! Студень варить станем. Чесноку-то не жалей давай.

Старуха обрадовалась, шерсть ощипала, чтобы из неё ниток напрясть, носки тёплые вязать. А лапу в котёл.

А медведь ревел, ревел да угомонился: рёвом тут не пособишь. Зализал рану и надумал ногу себе смастерить. Отыскал подходящее дерево, заломал и сладил липовую ногу с клю-кою в придачу. Хороша вышла нога – глаз не оторвать. Всё бы ладно, да мужик тот проклятый из ума нейдёт.

– Я те налажу! – не выдержал медведь и отправился в деревню мужика ловить. Прихромал к околице, стучит клюкой в дверь первой избы. Заскрипела дверь, а за нею мужик, но другой. Ахнул другой мужик, хотел дверь захлопнуть, да медведь не дал, липовую ногу в щель сунул.

– Слышь, ситуаен,[9] где тута у вас мужик проживает? Противный такой. Он мне, вишь ты, ногу оттяпал.

– Знать ничаво ня знам! – трясётся другой мужик, изловчился, липовую ногу выпихнул и дверь на засов.

Осерчал медведь, по деревне бредёт, по плетням клюкой постукивает, ворчит:

– Ишь ты, ня знам! Так животную околечить! А опосля – ня знам! Всё одно сыщу! У меня на того гадкого мужика антюисьён[10].

Деревня вся попряталась, а мужик с бабкой медведя не видят, студень варят. Глядь в окошко, а там медведь уж дверь дёргает. Пискнула бабка и под кровать полезла. У мужика ноги отнялись, стоит, что мертвец, посреди горницы.

– Бонжур[11], хозява! – переступает через порог, стучит деревянной ногой медведь.

– Чаво? – будто не узнаёт медведя мужик.

А медведь дверь на щеколду, рядом на сундуке присел, липовую ногу напоказ выставил. Говорит:

– Да ты присаживайся, мон шер[12], покалякаем.

Дед в дальний угол забился. Сидят, молчат. Медведь клюкой по липовой ноге постукал, мужику подмигивает.

– Чаво? – ломает дурачка мужик.

– Хороша нога-то? – усмехается медведь.

– Котора нога?

– А вот энта! – стучит клюкой по деревяшке медведь.

– Про энту ногу ничаво ня знам, – трясётся дед.

Опять сидят, молчат.

– Старуха-то твоя иде?

– Нам то неведомо.

– Тады шарше ля фам[13]. Значит, искать надоть твою старуху. Я те пособлю.

И начал медведь клюкой под кроватью тыкать.

– Чего хоронишься, а, мадама? Вылазь, с нами побалакай! Поди не съем.

Старуха стала вылезать. Вылезла вся в пыли.

– Вона иде ты свою ляфаму потерял.

– Каво? Чаво? – всё трясётся мужик.

Медведь лапы на клюку положил, на них голову, спрашивает:

– Ну, чего хорошего, женчина, нам сообчишь?

У бабки от страха всё помутилось:

– Студню, мишенька, хочете?

– Мерси, студню не ем! – рявкнул медведь. Повернулся к мужику и рычит:

– Ну, чего делать будем?

– А чо, чо делать-то? – прикидывается мужичок.

– А то! Пошли, мужик, со мной. Очинно у меня на тебя антюисьён сильная.

– Чо это? Чо это? Чо это? – прижался к стене мужик.

– А это по-нашенски, значит, по-простому антуиция.

– Во как! – как будто сильно удивился дед.

Завыла старуха. А дед предлагает:

– Возьми заместо меня барашка.

Почесал медведь в башке:

– Ну, ладно, давай что ли.

Приволок мужик барана из катуха в горницу. Тот упирается, злым глазом косит. Заблеял баран:

– А я…а – при чё…м?

– Да мишенька с тобой погулять просит, – врёт мужик, а сам медведю конец верёвки суёт.

– Гулять, гулять айда. Погулям и взад, – врёт медведь.

Не верит баран. Как вырвется, к стене отбежал, рога выставил.

– За волю живот покладу! – заблеял баран, с места сорвался, избу проскакал, да как медведю рогами заедет. Завалился медведь, глаза таращит.

– Ишь, какой жирондист[14] выискался! Нешто калеку так можно бодать! – опамятовал медведь и лапой конец верёвки прижал. Сгрёб барана медведь, уволок с собой.

С тех пор повадился медведь к мужику. Поросёнка утащил. Лошадку свёл. «Ой, родимый, молочка у нас боле не будет!» – голосила старуха, когда медведь уволакивал коровку. «Вона, опять медведь к мужику прёт. Что ты будешь делать!» – перешёптывалась деревня и на засовы запиралась.

– Идол окаянный! – вопила старуха на мужика. – Что удумал! Животной ноги сечь! Как тя, душегубца, земля носит!

– Чаво? Чаво ты? Ну, чаво? – огрызался дед. – А кто студень-то с той ноги варил? С чесноком-то!

И всякий день пошла у них одна неприятность. Дрались даже.

Приходит опять медведь. Мужик ему:

– Здоровьице ваше каково?

Вздыхает медведь:

– Да как тебе сказать, навроде комси комса[15]. А у тебя чего болит?

– Да вроде Бог миловал.

– Ну, тады пошли.

– Куды это? – удивляется дед, вроде всё позабыл.

– На кудыкину гору!

– Ах ты пропасть, за што такая наказания мне!

– А ты куды глядел, кады мою ногу отымал?

– Прости ты его, дурака! – на коленях причитает старуха. – Он сызмалу дурак! И родился дурак!

– Я родился дурак! – поддакивает мужик.

– Слабею я очинно, – объясняет медведь. – Мне питание нужно.

– Не пойду я с тобой, и весь сказ! – вопит мужик.

– Пуркуа?

– Это чаво? – спрашивает старуха.

– Это значит почаму.

– Чегой-то вы, мишенька, всё не по-нашему баите? Быдто лаете нас. Вы, что ли, венгерец какой?

– Да не, земляки мы, – покраснел немного медведь.

– Уж больно чудные слова из вас выходют.

– Да это я в свободное время. Это, значит, моя пассьён[16]. Значит, увлечения, что ли, – совсем смутился медведь.

– Не слышу ничаво! – вдруг закричал мужик. – Ничаво ня знаю, что вы тута разговариваете!

И давай пальцем в ухе вертеть.

– Ты чего? – удивился медведь. – Застудил что ль ухи-то? Беречься надоть.

– Ничаво ня слышу! Никуды не пойду!

– Чтой-то ты тута мне все карахтер кажешь, а мужик?

– Не пойду!

– Не ходи, – соглашается медведь. – Тады заместо себя бабку давай. Пардон[17], конешно.

Отдал свою старуху мужик. Думал, не придёт больше медведь. Ан нет, и за ним пришёл.