Дед он что, он сидит-сидит целый день, к ночи язык высунет, на него порошок лекарственный высыпет, водичкой из красной чашки запьёт, и давай дальше газету шевелить. Глядит через двое очков, резинкой от лекарства стянутых, событиям поражается. А бабка охапку дров внесёт, на железный лист перед печью грохнет, крикнет:

– Ты почто, дармоед ты эдакой, на самом пути мослы разбросал?

Это она собаке Жучку, что на самой серёдке избы расположился. Жучок от нежности о половик хвостом постукает и далее счастье жизни вкушает.

Внучка Дуняшка за занавеской на стол грудью повалилась, карандаш муслит, на картинках дедовых газет дамам усы с бородою да куриные ноги подрисовывает, а среди кавалеров женихов галочкой метит. Бабка поесть покличет, так она похлёбкой пренебречь спешит, поскорей коленками на лавку, гераньку в треснутом чугунке на сторону и ну глазеть на дорогу, женихов среди проезжих примечать.

Кот выйдет на середину пространства, глазищи выкатит, полчаса стоит: делать нечего, идти некуда. Вдруг на пол бряк, ногу пистолетом выбросит и давай, как полоумный, лизать; можно подумать, эскимо какое. Мышь на самой галёрке шифоньера лежит, на всех узенькими глазёнками поглядывает, носом клюёт. Зевнёт с писком, спиной повернётся и замрёт.

– Чего глаза ломаешь, а, дед? Спать ложися! – крикнет бабка.

А дед из-за газеты:

– Про Гондурас дочитаю и ляжу.

– Эт што, новая болесть, что ли?

– Вот и выходишь ты обратно невежа! – возмутится учёный дед. – Эта область такая, там одне енералы мятежные друг дружку изничтожают. Потому, конституция у их.

– Тьфу ты, гадость какая! – плюнет бабка.

Жили они, не тужили. И на тебе: у самого крыльца репа стала произрастать. Растёт, растёт – очень большая стала.

– Ты чего, дед, у самого крыльца-то посадил? – сердится бабка.

– Так ить дождик ишёл, чего мне, грязь месить, что ли? Сунул у крыльца – и вся недолга.

А репа растёт, ступеньки уж перекособочило.

– Дед, того и гляди репа твоя крыльцо своротит! – кричит бабка.

– Да, плод агрессивный, – чешет дед бороду.

– Ты где такой семенной фонд приобрёл?

– Как где, на ярмонке. У бухарина.

– Татарина, поди? – поправляет бабка.

– Говорят тебе – у бухарина. Он в халате был.

– И татаре в халате.

– Тьфу ты, заноза! Татаре в Казани жизнь проводят. А энто бухаре. Бухарски жители. Тебе газеты надоть штудировать, узнавать природу жизни, а не лаяться чуть што.

– Да вы все, мужичьё, бухаре! Вона у вас у всех носищи-то каки раскранющи, – отмахивается бабка.

А репа растёт.

– Чего делать-то, дед? – беспокоится бабка.

– Поначалу всё технически предположить надоть, – чешет в голове дед.

– Чего тут предположить! Тянуть надоть, избу спасать! – криком кричит бабка.

– Да, что-нито экстрандинарное надоть произвести, – чешет дед зад. – Тут ты, старая, в фальватере моей мысли двигаешь. Девствительно, судьба избы катастрофическа.

Походил дед вокруг репы, почесал подмышками, ногой репу постукал, ногтем шкуру поскоблил. А как сели вечерять, дед провозгласил:

– Завтрева производим акцию! Всем тута проживальщикам готовность нумер один! Хлеб отрабатывать надоть!

– А с меня какая акция? – пищит из-под потолка мышь.

– А сухари воровать силы хватает? – озлился дед и лаптем в мышь запустил.

Скатилась с шифоньера мышь и к норе. Кот метнулся дорогу перерезать, да не поспел, только мышиный запах ноздрёю удалось поглотить.

– Грубияны вы, дедушка! – пискнуло из норки. – И дураки! Раз такую подлую кошку на груди пригрели!

– Кот я, сколь разов тебе талдычу! – рявкнул в норку кот.

А оттуда:

– Ну да, делать мне неча, только разбирать, где у вас под хвостами где кто!

– А сама-то кто? Мышь и мышь! Дура и есть дура!

– Не дура я, а дурак! Я – он! Без мягкого знака я!

– Оно и видать одну твёрдость! – завизжал кот в норку.

– Да куда те, драной, рассуждать? Ты ж малограмотная! – запищала мышь и плюнула из норки.

– А ты у меня санобработки дождёшься! От тады и поглядим, где у тебя мягкое, где твёрдое! – взвыл кот и плюнул в норку.

А из норки:

– А всё едино, ты мурка лишаястая! Мур, мур, мур!

– Цыц, басурмане! – вмешался дед. – Хватит дискуссиев! Всем отдыхать! Завтрева нам надобна победа!

– Или смерть! – пискнуло из норки.

Наутро все поели картошки со сметаной и вокруг репы собрались. Мышь отсутствовала – проспала. Зацепили багром листья, нагнули, дед листья ухватил, приказывает:

– Почин мой! Бабка за мной! Дунька иде? Дунька, немедля в строй!

– Да тута я! – откликается внучка, лениво подходит, весь рот по уши в чернильном карандаше.

– Всё отлынить ловчишь, вертихвостка! – сердится дед.

– А я вскорости замуж пойду, – огрызается внучка. – В столицах вашу хамску необразованность, бог даст, среди танцев и променажев зараз позабуду.

– Старуха, огладь-ка ейну образованность, у меня руки занятые!

– Охолонись, дед, – ворчит старуха, – чего на сироту набросилси?

– Кто эт сирота? Кто эт сирота? – стал забывать про репу старик. – Ейных гулёных родителев надоть кажинну неделю розгами потчевать! И тебя заодно, потатчица!

– Дело будем делать, иль на вашу житейску неустроенность любоваться? – встрял кот.

– Ладноть, конфлихт опосля анализу предадим, – одумался дед. – Старая, за меня берись. Так. Дунька за бабку. Взялись? За внучку…

– Чой-то забыл я сказать, не здоровится чой-то, – вдруг хватает себя за подмышки пёс. – Который день чой-то знобит. Аж бледный я весь изделался. Пойду я что ли. Лекарствия мне полагается.

Смотрят все, и точно – морда у собаки белая-пребелая. А кот как замяукает:

– Щас энтот Жучка морду в муку макал! Работать не могёт, бюллетеню ему выдайте, а то скоропостижно сдохнет.

Дед репу оставил и со всего маху ножищей в лапте по собачьему хвосту навернул. Завизжал свиньёю пёс и покатился. А дед ему вослед:

– Вот те, дармоед, самая пользительная лекарствия! А щас будет те и бюллетеня в синаторию!

– Папаш, папаш, чой-то полегчало мне! – скулит пёс. – Отпустило маленько! За кем строиться-то? Давай, Дуня, за што тя хватать-то? А те, мурка противная, чуть попозжей на составные части разберу.

– Ой, страсти-то какие! – кривляется кот. – Ой, обмокрюся щас с таких ужастев! Кажинна Жучка твоею судьбой ловчит распорядиться, а у самой заместо мозгов одна конституция!

– Цыц, погань! – заорал дед и в другой раз листья репы поймал. – Берись дружка за дружку согласно моей росписи!

– Не возмуся я за Жучку! От его псиной несёт, – протестует кот.

– От кого несёт? От кого эт несёт? – оскалился пёс. – Клевете подвергаюся безвинно! Я собака чистый, золой пересыпанный!

– Да ладно, – мирится кот. – Эт юмор у меня такая – всё навыворот. Мне от энтого уморительно.

– Хватит барабанить! Берись крепче! Ра…аз, два! Ра…аз, два! Всем колхозом раз, два!

Мучились, мучились, результаты плачевны. Вдруг откуда ни возьмись заспанная мышь. Руки за спину, вдоль шеренги прошлась, спрашивает:

– Гляжу, продовольственный вопрос не можете решить?

– Ты, касатка, лучше за кошку берись да пособи, – говорит дед. – Чую умом, гдей-то близко количество должно в качество перейтить. Думаю, совсем ничтожных силов не достаёт.

– Так ить твоя кошка меня всенепременно растерзает.

– Я ей растерзаю! Потому я до победного торжества мораторию объявил.

– Ну, эт другой коленкор, – соглашается мышь. Засеменила в хвост шеренги, спрашивает:

– Мурк, тя за что брать-то? За хвост не возражаете?

– Кот я! Кот, те говорят, крыса подпольная! И моратория ваша хвалёна во мне заканчивается.

– Прекратить пререканию! – вскричал дед. – Час торжества над упрямствием тёмных сил природы уж близок! А ну разом тяни!

Мышь ущипнула кошачью спину и тоже потянула. И тут количество обернулось качеством: все так и повалились. Репа вылезла из своей ямины и легла на бок. Все принялись неумеренно ликовать, а кот цапнул за своей спиной, да только воздух поймал; мышь уж из норки «ура» пищит. Но, как всегда бывает в случае совместной победы над враждебными силами, души победителей устремились друг к дружке, распри стали невозможны, и повсеместная неприязнь куда-то исчезла сама собой. И в конце праздничного застолья, когда на востоке стало светлеть, все изъявили желание, чтобы кот с мышью поцеловались. И те проделали это с такой нежданной чувствительностью, что Жучок не выдержал, зарыдал и залился счастливыми слезами. А Дуняшка, хлюпая носом, сбегала за занавеску, принесла свой чернильный карандаш и разрешила всем желающим подрисовывать усы и куриные ноги на любой из накопленных газетных картинок.