– Угораздило меня в такую-то мокреть по болотам шастать! Льёт и льёт, как из худой бадьи: всю душеньку измотал. Где я энту чёртову стрелу разыщу? Левый сапог вот протекает. Эх, пропади всё пропадом!»

Совсем закручинился Иван-царевич, сел под ёлку, сапог стянул, стал портянку перематывать.

«Тятенька к старости того, что дитя изделался, во каку дурь напридумавши: пущайте, говорит, стрелы. Куда залетят стрелы, там и счастье ваше. Его б сюда, в болота энти! Счастье, вишь ты!»

К вечеру царевич наткнулся на свою стрелу – торчит из кочки. Он стрелу хвать, а к ней лягушка прицепилась. Хотел царевич квакушку стряхнуть, а она ему:

– Неча трясти! Ложи меня в карман и марш домой. Ты, чай, не забыл, что те батюшка наказывал?

– Этого всего быть не может, – говорит Иван, а сам незаметно крестится.

– Неча пузо крестить! – приказывает лягушка. – Айда домой, жениться будем.

Ополоумел царевич, лягушку стал в карман класть: холоднющая, скользкая, пупырчатая – в общем, гадость последняя.

Дома узнал царевич: старший братец запулил стрелу на княжеский двор, а там проживает девица субтильная, глазки томные, ушки что раковинки жемчужные, пудреный парик с корабликом на макушке, в ручках веер сиамский да книжка с любовными виршами. Средний брат угодил в крышу терема боярского, и там девка аккурат подходящая: румянец во всю щёку, золотая коса по пояс, на щёчке родинка с намёком. Оглядишь – зажмуришься.

Как братья узнали про Ивана, так хохоту было до колик в животе, до расстройства ума даже. Иван же в светёлке своей замкнулся, головой в подушку, обедать не спускается. Прочухался, глядь – рядом с подушкой квакушка сидит, глазищи поганы таращит. Иван её за лапу и об стену:

– Сгинь, нечиста сила!

Зелёная об стену шмяк и на пол:

– За что, царевич? Больно ведь.

Жаль лягушку Ивану. Поднимет, обдует, на кровать посадит.

– Удавлюся, – стращает царевич.

– Вот вы какие быстрые, – возражает лягушка. – Всё вам сразу горой и выложи. Ты, Ванюш, потерпи самую малость, тут такое предполагается!

Зашёл старик отец. Рассмотрел лягушку через очки, пальцем помял, вздохнул:

– Ну что ж, сынок, судьба!

– Да ведь квакушка это! – чуть не плачет Иван. – Вы, отец, совсем с ума съехамши!

– Не груби тятеньке! – прикрикнула лягушка. – А вы, батюшка, ступайте с Богом. Всё будет лучше лучшего.

– Да ты… – возразил было царь.

– Ступайте, ступайте, отец, отдыхайте!

Махнул рукой царь, да и удалился. А Иван смирился, стал ждать бракосочетания.

Свадьбы месяц гуляют. Многие упились до смерти, иные заболели. Ивану кусок в горло не идёт. Сидит, бывало, за столом, в пол смотрит. Рядом с его тарелью лягушка сидит, улыбается, сушёными мушками в сахаре угощается. Как завопили «Горько!», царевич из-за стола и сломя голову в леса, вервие через сук перекинул, стал петельку вязать. Да не судьба ему удавиться; слуги отыскали, повязали и обратно доставили…

– Вот что, сыны, – говорит однажды за ужином царь. – Хватит вашим жонкам на шее у вас виснуть. Чтобы к завтрику испекли оне мне ситного. На исполнение указа моего даю ночь.

– И моей тоже печь? – бубнит Иван.

– А она у тебя брульянтовая, что ли? – нахмурился царь.

Вернулся к себе Иван чернее тучи. Квакушка на его подушке дремлет. Иван с досады на неё замахнулся:

– У… гадкая животная!

– Ты чего, мой ласковый? – открыла глазёнки лягушка.

Ну, Иван ей всё изложил.

– Всего-то? – удивилась лягушка. – Ты, Вань, главное дело, давай спать ложись, а я поднатужусь батюшке потрафить.

Иван-царевич лёг и, словно мешком ударенный, в сон провалился. А лягушка вдруг раздулась, в рост пошла и стала кожу лягушачью с себя, будто платье, стягивать. В шифоньер на плечики повесила и у зеркала принялась охорашиваться. Вот бы Ивану тут и очнуться, да не пришёл ещё его срок. Да не сдюжил бы, поди, красы своей жены, что не лягушкою была, а самой Василисой Премудрою. Подплыла она к Ивану, нежно по русым кудрям ладошкой прошлась и на цыпочках из хоромины удалилась. Вышла на крыльцо да как крикнет:

– Мамки-няньки! Долго я вас кликать буду? А ну, мигом ко мне!

Тут из-за угла мамки-няньки:

– Чего изволишь, краса ты наша ненаглядная?

– Давайте-ка, бабоньки, скоренько соорудите мне каравай ситного, такой, как я только у тятеньки родимого вкушала.

Проснулся Иван, глаза протёр: лягушка рядом на подушке посапывает, а посреди покоя на расшитом рушнике пышный каравай, повторяющий, надо сказать, центральный царский терем.

– Мать честная! – выскочил из постели царевич.

Отломил щипком царь от своего дворца, понюхал, пожевал, весь благостный сделался, замер. И вся челядь замерла, на царя вытаращилась, слюни глотает, про себя думает: «Чего это он? Неужто от блаженства ума лишился?»

Но вскорости очнулся царь от продовольственного забытья, молвит:

– Господа, это даже не сдоба будет. Здеся одно вкусовое вещество! Да такое, что, вкусив, легко ума лишиться.

Помолчал, продолжил:

– От оно… как! Отец-то у вас ополоумел к старости, чудит, словно наш дурачок Егоша. Стрелы велит не туда пущать. Так что ли, Иван?

– Виноват, тятенька, – повесил голову Иван, а сам от приятности словно бы рак варёный сделался.

– А вы пошто стоите, детушки? – обратился царь к остальным. – Мы с Ваняткой тут поснедаем, а вы ступайте с Богом. Да ваши корки прихватите, чтоб чистоту мово эксперьмента здеся не портили.

Последовал следующий указ: за ночь ковры соткать. Лягушка опять:

– Ну, чего опять, ненаглядненький мой?

– На сей раз амба! – пустил слезу Иван-царевич и передал царёво приказание.

– Что ты за паникёр такой у меня? – пожурила Ивана лягушка и уложила спать. Быстренько на крыльцо, руки в боки и:

– Эй, мамки-няньки!

– Ну, невестушка! Ну, мастерица болотненькая! Это надо ж, кака работа! Эй вы, бояре, куды вечно моргалки пялите, вы сюды гляди! Гляди, ни узелка с исподу! Да как жеть энто возможно? Да по каковской кальке таки чудны узоры изделались? Не иначе в ваняткиной бабёшке кровя самих шамаханских деспотов играет!

Совсем стал неистовый царь-отец: то помнёт лягушкин ковёр, то бородой поелозит, то на лежанку постелит, уляжется подремлет. Вдруг весь восторг с царя долой, сел на лежанке да как возопит:

– Вот нам чего подавай! Указываю всем трём вертихвосткам на бал завтрева, чтоб бегом!

– Тятенька, как я с квакушкой на бал припрусь?

– Не играй моими нервами, Иван! Повелю, так верхом на блохе предо мною предстанешь!

Воротился в горницу свою опостылевшую Иван, долго пялился на квакушку, да только рукой махнул. Сел, в кудри пальцы запустил, сидит, словно бы камень придорожный.

– Совсем ты мне, муженёк, не нравишься. Да всё ж я тебе вот что скажу. Поезжай один, а как спросят, где жена, ответствуй, мол, сейчас будет. А как услышишь стук да гром, объясни, дескать, это моя лягушонка в коробчонке едет.

– Что за околесина такая! – пожимает плечами несчастный царевич. А делать-то нечего, куда денешься. Ну, пошёл один. Пришёл. Ему семейка рада-радёшенька.

– А где ж твоя лебедь-то белая? Ай в кармане полёживает?

В пух и прах разодетые, разрумяненные да лавандовой водой отмытые, жонки братьев так прыснули в шёлковые платочки, что уняться не могут, аж за шторы попрятались. Иван от злости сделался что свекольна похлёбка, в угол забился; так бы всех перекусал. И тут пол под ногами заиграл, грохот послышался, шуты да карлицы завизжали, под столы полезли.

– Остатни времена приближились! – запричитали юроды у дверей. – Ахти нам, окаянным грешникам!

Иван сидит, ушам своим не верит. Поднялся с лавки, на неё с ногами взобрался и возгласил:

– Да не опасно это, господа! Это моя в коробчонке прибывает.

Все к окнам, а там у крыльца золочёная карета шестернёй. И какая-то дама на крыльцо ступила. Все к дверям, и так и отшарахнулись – лебедью белой вплывает в хоромы сама немыслимая краса. Парча да жемчуга на ней, в кокошнике рубины да сапфиры.

– Кто это? – пискнул царь-батюшка.

– Ликуй, государь, то сама Василиса Премудрая, – шипит в ответ звездочёт.

– А… а! – ужаснулась такой красе толпа, а царица эта новоявленная громогласно вопрошает:

– Где тут мой повелитель-то?

Иван за печку спрятался, стоит ни жив ни мёртв, мелко-мелко крестится:

– Кто эта ужасна женчина? Царица небесна, не дай ума лишиться!

Василиса за печку заглянула, за ручку Ивана потянула да при всех в уста так и чмокнула. Иван на неё глядит, а внутри чувствует один кошмар.

– Да я это! Я, квакушка твоя, – смеётся Василиса.

Иван кудрями мотает, не соглашается.

– Ну, будя, – успокаивает его жена, – посиди вот тут в холодке, очухайся.

И загремел пир. Иван хватил медку хмельного, расхрабрился и, вроде так невзначай, обнял Василису. Та вроде ничего, улыбается, из золотенькой чарочки попивает, остатки в левый рукав выливает. Двумя перстами тянет с золотого тазу лебединое крылышко, обработала, косточки в правый рукав спрятала.

– Чего это она? – шипит жена старшего брата.

– Давай и мы, там поглядим, – шипит в ответ жена среднего.

– Будя, – проворковала Василиса, пальчики обсосала, в серебряную лоханочку окунула, рушником утёрлась.

– Пошли, Ваня, попляшем, – выводит на серёдку мужа Василиса. Грянули гусляры, и Василиса с Иваном пошли гоголем. Сапожками коленца выкидывают, плечиками подёргивают, и вдруг Василиса как махнёт левой ручкой. Сверкнули брызги, и сделалось в полу голубое озерцо. Правой ручкой махает, глядь, по озерцу лебеди поплыли. Крупные такие, один белый, другой чёрный.

Народ от восторга с ума сходит. Царь от умиления слезу пустил, а Ивана, как молния, озаряет фантастическая идея.

– Ты, Вася, попляши, а у меня чегой-то живот прихватило. Я мигом.

И застучал красными каблуками по парадной лесенке. Через двор бегом, всех кур да индюков перепугал. В свой терем единым махом влетел, аж дух перехватило.

– Где здеся энта штука-то? – кинулся к шифоньеру царевич. – Ага! От она, гадость энта!

Содрал с плечиков лягушачью шкурку, сломя голову на царскую кухню, а там схватил кочергу и в самую жаркую печь затолкал ненавистный наряд.

Параллельно с Ванюшиными манипуляциями среди пира происходит скандал. Жёны братьев, наглядевшись на Василисины премудрости, кинулись оные повторять. И вот уж царя-батюшку понесли вон из покоя: одна жонка точнёхонько в глаз самодержцу засветила костью. Другая из широкого рукава всего отца бражкой опрыскала. В общем, сплошная машинерия…

– Несчастье ты моё! – только и ахнула Василиса, когда возвернулись они с царского приёма. Изволила красавица даже всплакнуть, аж носик покраснел. – Чего ж ты натворил-то, чучело? – говорит.

– А чего, а чего? – бубнит в оправдание царевич. – Те чё, в срамном обличье унижаться сладость, что ли? Поглядеть, одна ить страмота, а, Вась?

– Что бы те, Ваня, погодить чуток. Я б твоею исделалась на веки вечные. А теперя ищи меня, если хошь, в царствии Кощея Бессмертного.

И тут вырос у Василисы клюв, одежды пали, а под ними лебедь обозначилась. Развернула лебедь крыла, шасть в окошко, только одно пёрышко и осталось на половиках-то. Иван к окну:

– Ой, беда! Ой, сейчас ума лишуся!

А лебедь всё меньше, меньше и вот уж скрылась за синими лесами.

День, другой миновали, унялся немного царевич, заперся в библиотеке изучать книжки по кощееву вопросу. Послюнил палец, с полчаса полистал атлас с Кощеем, поглядел картинки, кощееву требуху изображавшие, да и книжкой об стол. Помолился на угол и отправился куда глаза глядят, искать кощеево царство. Вот он идёт, идёт, и вдруг перед ним неизвестный старичок.

– Не Иван ли царевич будешь? – спрашивает дед.

– А ты, дедок, откудова меня знаешь? – вытаращил глаза Иван.

– Да я не токмо тебя, но и твою беду ведаю. Всё, Ванюша, гоношишься, всё поспешаешь. Шуршал бы потише, дак сейчас бы грелся о женин бочок. А теперя вот ножки царские, поди, намял уже.

Иван вдруг неизвестно почему к деду душою устремился:

– Чего же мне делать-то теперя, отец?

– Тут такое дело, сынок. Давай-ка присядем от сюды. Я те всю диспозицию доложу.

Уселись на обочинку.

– Василису твою угораздило родиться уж такой премудрой, что родный её тятенька по уму-то оказался от неё далеко назади. Скажет при ней премудрость и тут же видит – лучше б рта не раскрывал. Скажет в другой раз – глупость глупостью. Бояре на него опасаются глаза поднять, сидят, только вздыхают. А она что произнесёт, все тут же давай ахать, улыбаться, ручками всплёскивать. Ну, батька терпел, терпел, да и сорвался, наворожил ей три года квакушею жить. Совсем ума лишился, деспот окаянный. От оно как. У ней, сердешной, срок-то вот-вот выходил, да ты со своей чесоткой высунулся, скороход ты эдакой.

Иван слушает, головку на грудь опустил, носом хлюпает.

– Как жеть мне её вызволить? Для меня энта задача не карактерна будет. Лучшее уж ума лишиться.

– А я гляжу, сынок, карактерная для тебя задача по ночам к сенным девкам в окошко лазать. Чего нюни-то распустил? Гляди, чем я тя вооружаю.

И достаёт дед из сумы клубок ниток и протягивает царевичу.

– Энто что ж, чулки мне штопать? – брюзжит царевич.

А дед уронил клубочек, и тот, пав на травку, вдруг сам собою в горку покатился.

– Ты, Ваня, дуй за клубком! Он тя куды надо приведёт.

– А куды надо-то? – не понимает царевич.

– Туды, куды те надо! – даже рассердился дедок. – Ты, Ивашка, пузыри мне тут не пущай! Марш сейчас Кощея воевать. Не одолеешь энтого паразита – твоей сказке конец.

– Да кто ж всё ж таки, дедок, ты будешь-то? Раз с царским сыном так невежливо обходишься?

Оглянулся Иван, а деда и след простыл, только сума на том же месте покоится. Потянулся Иван за сумой, думает, дай погляжу, чего в ней, да тут из-за спины его дедова рука цап суму:

– От туды её нараспашку, старость не радость! Всё забывать стал, хрен старый, – произнёс дед и с сумой своей пропал в другой раз уж насовсем.

Вот пробирается сквозь прибрежные камыши наш царевич, бранится:

– Что ж за проклятья такая энта любвя! Все грудя истерзала, всего иссушила, аж всю дорогу пить охота! Складней было б Ивашкой-дураком уродиться: щец пустых похлебал и на печь!

Нынче Иван-царевич от Бабы-Яги. Клубок его туда привёл. Яга, как водится, попервоначалу пужала, грозилась погубить. Даже загрызть обещалась, стерва старая. Потом ничего, в баньке попарила, каким-то невиданным, но вкусным кушаньем потчевала, пенной бражки ковшик подносила. Потом насчёт кощеевой смерти разговорились. Яга такого наплела, что Ивану аж совестно стало слушать. Кощеева смерть, слышь ты, якобы на конце какой-то иголки. Иголка в яйце. Яйцо в утке. Утка, утка-то, заломай его комар, в зайце. А заяц, чтоб его разорвало, вишь ты, в сундуке. А сундук на дубу висит. Иван слушал-слушал, терпел-терпел, да всё ж вскинулся:

– Ты, бабулька, вовсе меня каким-то сарацином выставляешь! Ты ври-ври да не завирайся!

– Цыц, поганец! – хлопнула ладонью по столу Яга. – С тобой сама Баба-Яга сурьёзно калякает, а ты тут своим хамством размахался! Это те не фантазия, а сама что ни на есть реализьма!

– Ты чё расквохталась-то? – выказывает свою прыть царевич. – Ты определённее объясни, где энтот твой дуб замечательный.

– А шут его знает! – отвечает Яга.

– Здрасте пожалуйста! Да иде ж я буду его разыскивать-то? – напирает невежливый Иван.

– А клубок у тя на кой? Ты вот что! Ты попарился, поспал, угостился и давай катись отседова своей дорогой! А то я и загрызть могу, грубиян ты эдакой!

И вот уж топает Иван за клубком, а тот в травах туда-сюда шныряет, то в горку, то под горку. Уж совсем отощал клубок, вот-вот весь размотается. Прикатился клубок к самым камышам и шасть в самую гущину. Делать нечего, Иван за ним вдогонку. Вдруг справа что-то огромное как ухнет! Иван хвать за ружьё да как гаркнет:

– Стой, кто идёт! Руки вверх, стреляю большой пулей без промаха!

В ответ агромадный медведь из камышей восстал, лапы вверх тянет, стенает:

– Не пуляй в меня, царевич Иван! У меня семеро по лавкам, пищу хотят есть! Опусти свою орудию, а то со мною тотчас болесть медвежья случится!

– Фу ты, как напужал, блохастый! – выдохнул Иван-царевич и ружьё за спину поместил. – Чего тут слоняешься, бездельничаешь?

– Какое безделье, царевич! Я тут питательную цель с утра до ночи преследоваю. И сдаётся, я те вскорости шибко понадоблюсь.

– Там поглядим. Ты лучше скажи, косолапый, тут дуба случайно не наблюдается?

– И случайно, и не случайно наблюдается. Те дуб с сундуком или без?

– В самую серёдку, Потапыч! С им, с сундуком! Ну и где же оный?

– А вот камыши пролезешь, явится берег моря, и он аккурат на левой руке глазу откроется. Он левее, дуб-то.

Нужно упомянуть ещё две встречи Ивана-царевича с зайцем и селезнем. Участь этих зверей была так же счастлива, как и медвежья. И какую-то неведомую царевичу помощь сулили оба отпущенника.

Но вот высунул нос Иван из камышовой гущины, поглядел туда, где у него лево, и точно, вот он тот дуб, сундук на цепях почти на самой маковке покачивается. Ступил Иван на песок, глядь, где ж клубок? А клубок-то весь размотался, одна ниточка из камышей выглядывает. Тут справа как застонет!

– Стой, кто идёт? Руки вверх! – гаркнул Иван-царевич. – Стреляю не рассуждая!

– Ох, не надо бы! Не поражай цели, меткий Иван-царевич, – шипит кто-то в ответ.

Глядит Иван, здоровенная щука на песке мается. Прикинуть, рыбина на полпуда потянет.

– Да на кой мне на тебя заряд тратить? Он денег стоит, – вступил в разговор царевич. – Я покамест тобой закушу, пожалуй. С утра не кушамши, не пимши. Гдей-то тута у нас сольца до пшенцо?

– И думать такого не моги, прекрасный Иван-царевич! – заплакала щука. – У меня детки махоньки. Ты только представь, вообрази, как если бы с твоей мамкой так-то.

– Ну и загнула, – засмеялся царевич, – то маманька, а то животная.

– Все женчины одинаки, царевич. Они все матеря, хоть животная, хоть паук. Отпусти меня к деткам. Чует моё материнское сердце, вскорости я те понадоблюсь.

– Да что я тя, за хвост, что ли, удерживаю? – отказался от закуски царевич. – Детки, детки, а царскому сыну повечерять нечем!

– Вот именно за хвост-то возьми меня, добрый царевич. Пособи до воды дотянуться. Меня, вишь ты, волною так далеко выбросило. Уж ежели сказал «а», так сказывай и «б».

– Никаких букв я не говорил, ни «а», ни «ц». Ты ври, да не завирайся! – надулся на щуку Иван. Но взялся-таки за щучий хвост: – Ты, тётка, где ж таких жиров нагуляла? Ну и тяжесть, – ворчит царевич, а сам тянет. Дотянул, спихнул в волну. Вмиг ожила щука:

– Навек я твоя должница, Иванушка!

– Да ладно! – отмахнулся царевич. – Брызгалась бы помене. А то вон, всего обмокрила.

Направился к дубу царевич. Обошёл. Ногой об ствол постукал.

– Ишь ты, старая ведьма, не набрехала. Стало, в сундуке энтом кощеева смерть. Странно, странно ето.

Подошёл медведь:

– Ну, царска кровинушка, чего предпринять удумал?

– А поди разбери, – чешет под собольей шапчонкой царевич. – Необходима особенна метода. Не мастер я сундуки с дубов доставать.

– Ну-тко, царёв отпрыск, возьми-ка в сторону, тута не разговоры разговаривать надоть.

Облапил медведь ствол, поднатужился, аж глаза на лоб полезли.

– Э! Ты чего, энту башню вавилонскую вытянуть вознамерился? – испугался за медведя царевич.

– А я те толкую, удались на почтительну расстоянью! Чую, она стронулася! – ревёт не своим голосом медведь. Присел, изошёл остатним рёвом, и дуб зашатался, страшно затрещал и завалился на песок.

– Виктория! – взвыл царевич.

Нечистый его разберёт, из чего тот сундук был произведён, либо Кощей решил на железе сэкономить, то ли от многих тысяч годов матерьял подустал, только разлетелся сундук вдребезги. И на месте сундука обещанный Ягой заяц, шкуркой трясёт, осколочки отряхивает. Наш царевич с разбегу на зайца рыбкой и хвать за хвост, да только воздух в кулаке остался. Заяц прыг-скок в камыши, да там его другой, помилованный Иван-царевичем, поджидал. Как кинется другой заяц на зайца из сундука, так только клочья полетели.

– Вот те заяц! – только и крикнул Иван-царевич. – Не заяц, а что та крокодила папуасская!

А из порванного зайца вдруг утка стала на крыло и была такова. Другой заяц визжит:

– Царевич, дале не моя компетенция!

Царевич сломя голову за уткой, да куда там. И вдруг откуда-то из камышей селезень, утку догоняет и погнал, погнал вспять, к морю. Страшную картину наблюдает царевич, аж непонятно, кто где. И вот из подоблачной кучи-малы что-то беленькое – и плюх в волны.

– Яйцо! – схватился за виски царевич. – Всё! Стало быть, концы в воду!

Уселся он у кромки вод, мотается, что колодезный журавель, стонет:

– Василиса-а! Нету мне счастия… а! Только и остаётся умом тронуться… а!

И тут кто-то его торк в бочок. Отмахнулся царевич, а толчок и в другой раз происходит. Оглянулся царевич и видит знакомую щучью голову, а в пасти у неё необходимое яйцо. Взял Иван осторожненько двумя перстами яичко и вынул из пасти щуки-матери.

– Туго соображаешь, твоё высочество, – говорит щука, с яйцом-то во рту поди поговори.

– Извиняюсь, – извиняется радостный Иван-царевич, – это всё мои несчастья меня обескуражили.

– Давай, давай, царевич, кокни яичко-то, поглядим, чего там, – интересуется щука-мать.

– Не части под руку! И так я весь в волнении, – отвечает царевич, а самому уж не до щуки. Перекрестил он пузо и кок яичком по голышу.

– Ой, гадость какая! – воскликнула щука. – Одна тухлость!

– Так ить яйцу-то, поди, тыщу лет, – старается не дышать над яйцом Иван. Пошарил он пальцами в гадкой жиже и нащупал иглу.

– Ну! – бьёт по водам хвостом щука.

– Ужасаюсь я очень, – шепчет Иван-царевич.

И тут подоспели медведь с другим зайцем и страшным селезнем, загалдели:

– Ломай её, чтоб ей пусто было!

Взялся Иван-царевич за кончик иглы и надавил…

Василиса возвратилась домой. Лебедью Ивана нервировать более не стала, да и насчёт ума маленько поутихла. С отцом помирилась. Он, отец-то, чего-нибудь умное брякнет, а Василиса ни гу-гу, потупится да промолчит. С Иваном-царевичем ладили, долго по смерти царя-отца царствовали, умерли в один день.

Но надобно сообщить: рановато ликовал Иван-царевич – не умер Кощей.

Позабылось на радости царевичу, что имеет он дело с бессмертным. Правда, надо признать, пострадал и Кощей. Наладил было Кощей шкоду одному никудышнему царьку учинить, то есть того дурака во сне своей берцовой костью до смерти защекотать. Только это, подкрался Кощей к тому храпуну, тут Кощея и прихватило, вцепился вдруг он за то место, где у людей сердце. Царёк проснулся, увидал на паркете Кощея с костью в руке, как Кощей заходится, пастью воздух кусает, так тут же от ужаса умом и тронулся. То есть давай вдруг хохотать, да ещё с визгом, будто он порося. Хохочет, хохочет, будто его всего берцовой костью щекочут. Так бедный и преставился, хохотом изошёл. А Кощей по полу егозил, егозил, так змеюкой из покоев и уполз.

Но после ничего, маленько отпустило. Приказал Кощей раздуть ведёрный самовар и уселся чаёвничать. Чашку из горки вынул самую большую, черепами расписанную, велел подать полфунта валидолу и так вприкуску с чаем всё лекарствие и изгрыз. После под двумя медвежьими шкурами пропотел, и глядь – инфаркту как не бывало. Вот и весь сказ.