В некотором царстве жил-поживал Иван-царевич. Имел три сестры: Марью, Ольгу, Анну. Царевны были миловидные, розовощёкие, пышненькие. Вдруг отец с матерью занемогли, помирать стали. Позвали Ивана, завещают: «Кто первый за сестёр посватается – отдавай!» Царевич было хотел спросить, что с царством делать, да постеснялся, а царю с царицей уж не до того.
Ну, похоронили стариков, живут далее. Один раз сидят в горнице, подсолнушками балуются, прохаживаются насчёт соседних монархов, как вдруг ни с того ни с сего гром небесный, потолок расходится, и оттуда ясный сокол как об пол бряк и тут же вскакивает добрым молодцем.
– Доброго всем здоровьица! – проклекотал сокол.
– Здравствуйте, вам чего? – немного опешил наш царевич.
– Да за сестрицей твоей, Марьей. За меня отдашь?
– Берите.
– Давай на «ты», Иван.
– Давай.
Подмели с пола, крышу залатали, отгуляли свадебку, и укатила сестрица Маша к своему соколику. Недели не прошло, опять гром, крыша надвое, и оттуда орёл. Так о дубовый пол шмякнулся, что не вдруг поднялся. Однако оклемался, локоть потёр, голову ощупал, встал тоже добрым молодцем.
– Здрасьте! Я лекаря покличу, – предлагает вежливый Иван-царевич.
– Да ерунда, хужей бывало! – осклабился второй жених.
Перья смели, пол замыли, свадьба, и укатила с мужем-орёликом средняя Ольга. Иван-царевич велел погодить крышу латать, ходит в прореху поглядывает. И дождались – гром, молния, в горницу новый жених – ворон. Об пол ударился не так чтобы, но пера накидало так же достаточно. Поднялся с пола молодец средних лет, так же добрый, но маленько поистаскавшийся.
– Здорово живёте! – здоровается. – Лет полтораста уж холостякую. Надоело, знаете ли. Как насчёт Анны, а, царевич? Иль от ворот поворот?
– Да Бог с вами! Берите, берите! Мне батюшка с матушкой велели препятствий не чинить! – замахал ручками Иван-царевич.
– Ну и лады! – каркнул ворон.
И потянулся обоз с приданым да молодыми. Скрылся обоз в царстве ворона.
Залатали крышу. В покоях стало тихо, как в могиле. Мыкается Иван-царевич по теремам, на стенах мух ловит. Карлы и юроды наладили было его смешить: на половиках кучу-малу устраивали, визжали и кусались. А царевич изволил так на них ножкою топнуть, что нечисть эта по щелям поховалась. Нервы у царевича от скуки начали пошаливать. И вот пришло ему в голову по грибы сходить. Взял туесок, в тряпицу крутое яичко, луковку, хлебец да соли малость и отправился. Лето выдалось засушливое – гриб всё мёлкий и уже червивый.
– Тьфу ты, нечистый тя заломай! – нервничает царевич. Идёт, голову повесил, не заметил, как невесть куда его занесло.
– Чего-то на нашу еографию не похоже, – оглядывается царевич. – А энто там чего?
Выходит он на опушку, и враз с него весь сплин долой. Открылось пред ним необъятное поле, густо уложенное ратью неизвестного происхождения.
– Это какая такая война рядом произошла? – потрясается царевич. – У нас про ужасти такие не слыхать было вовсе. Должно быть, ужасны те богатыри, что тут пополевали.
– Да нет, это всё я одна, Марья Моревна, прекрасна королевна.
Аж подскочил от неожиданности Иван-царевич, личико назад обернул – батюшки-светы! – пред ним дева синеока, брови соболиные, губы алы, власы, что у того ангела, золотые, нос прямой, особа примета – над губкой крохотна родинка. Доспехов на деве пуда с два, всё злато-серебро, брильянтами усыпанное, на шлеме перья загадочных птиц, на крутом боку меч-кладенец. Словно агнец, в жертву предназначенный, закричал Иван-царевич:
– Господи, аль брежу я?!
Засмеялась прекрасна королевна, царевича под локоток взяла и за собою увлекла. Ступает за девой Иван-царевич, как дитя во сне, улыбается. Спустились к речке, а там шёлковый шатёр и вокруг загадочны птицы гуляют, немыслимые хвосты распускают. Отвела полог Марья Моревна и царевича в шатёр пригласила. Там предложила она ему освежиться в золотом корыте, сама за ширму скрылась и давай там доспехами звенеть. Намылил кудри духовитым мыльцем Иван-царевич, окунулся раз-другой в лавандову водицу, немножко ковшиком липовым в кораблики поигрался, и стало ему неправдоподобно замечательно. Покинул он корыто, завернулся в огромадный утиральник и давай кудри трепать-сушить. А как обсох, выглянул из утиральника, а там – Господи, да что ж это такое! – пред ним дева без доспехов стоит. Зарделся Иван-царевич, взор опустил, а прекрасна королевна приблизилась, прижала к лебединой своей груди и ну целовать его ласкать, да так, что пал на ковры с Иван-царевича утиральник, ойкнул Иван-царевич и весь обмер…
Стали они жить в государстве Марьи Моревны. Жили душа в душу. Прекрасна королевна всё над военными ландкартами трудится, флажки на булавках туда-сюда перекалывает. Иван же царевич с яхонтовых торшеров да малахитовых вазонов тряпицей пыль смахнёт и – свободен.
– Вань! – зовёт как-то царевича Марья Моревна. – Мне на войну, Вань. Тут один авантюрьер посмел войском своим изнурять пределы нашего королевства. Надоть указать ему его истинный пляс-д-арм[18]. Хозяйство на тебя оставляю. Без меня не кручинься, веселись. А вон в тот чулан оборони тебя Бог нос совать. Будешь баловать, возвернусь – накажу.
И гренадерской выступкой удалилась Марья Моревна на священну войну.
Ну, остался Иван-царевич в тереме Марьи Моревны бурмистром[19]. Пыжится о чулане не думать, да не выходит. Разоденется пашой, перед зеркалом танец живота станцует. Уляжется на турецку постелю-диван, через трубочку в кальян побулькает. А то рахат-лукуму обкушается. Смотрит – не веселят все эти османские затеи: в чулан заглянуть мочи нет, как охота.
И вот рассердился невесть на кого Иван-царевич, отомкнул засов на железной двери и сунулся. Темь окромешная. Засветил Иван-царевич коптилку и тут же весь обмер. Висит на двенадцати цепях, по три на каждую конечность, дедушка, кости что прутья на старой корзине, чёрный весь, срам наружу.
– Отец, кто вас так? – лепечет Иван-царевич.
Медленно поднял лысый череп старичок, глазки чуть засветились красненьким, простонал:
– Пи… ить!
– Я мигом! – заспешил царевич, бросился вон и тут же с полной бадейкой ключевой водицы предстал перед старичком. Припал к бадейке мученик и в един миг, словно конь, всосал со свистом всю жидкость. После того встрепенулся маленько; цепи со звоном загуляли.
– Гляжу, дитятко, ты человек, достойный вероятия. Всё те выложу, да только ещё ведёрочко.
Наш царевич в науке предузнавать был неуч и приволок ещё бадью. Выхлюпал и другое ведро повеселевший скелет, обнаглел:
– Бог троицу любит, а, царевич?!
– Может, молочка вам томлёного, дедушка? – рад стараться царевич.
– Не, молочком сам балуйся, родимец. А нам водица в охотку.
Всосал и третье ведро старичок, поглядел в упор на Ивана-царевича; глазки у старика округлились, рот до ушей улыбается. Почему-то страшно сделалось царевичу. Обмяк он вдруг и спиною съехал по стене на ледяной пол.
– Эх ты, мозгля любопытная, – ласково молвил старый. – Спрашиваешь, кто эт меня? Да всё твоя! Объявила, вишь ты, полоумным и в убогом каземате евтом на цепочках расчалила. Если б не ты, писклёнок мой никудышный, приять мне тута бессмертну мою кончину.
Плывёт всё перед Иваном-царевичем, догадывается он, наконец, кто перед ним.
– Вы Кощей! – выдохнул царевич.
– А я-то, старый дурак, думал, пронеслися красны мои денёчки, – веселится Кощей. – А выходит, рано по мне тризну пить.
Легонько Кощей ножкой дёрг, и цепи вместе с куском породы так и вылетели. Дёрнул другой ножкой – результативность та же. Цыплячьи ручки скрестил – цепи из стены вон.
– Слышь, царевич, удавить бы тебя, да во мне излишки благородствия разыгралися. Всё ж ты меня ослобонил. Так что не видать тебе твоей Моревны, как своей спины.
Надел бадью Кощей Ивану на головку, поклонился: «Салфет вашей милости!» и, громыхая цепями с каменьями на концах, отбыл. При этом природа сильно заколебалась, и на царевича щебень с потолка осыпался.
Долго ли, коротко ли пребывал в шоке несчастный царевич, а делать что-то нужно. «Будя глаза куксить!» – расхрабрился царевич и давай припоминать, с кем из соседних царей имела Марья Моревна письменное сношение. Разослал царевич во все концы своих постилионов с просьбою дать знать, если кто что по сему делу прознал. Все отписались нетями, только один захудалый царёк донёс, что, мол, видел, как на полночь проскакал на чёрном коне Кощей и за его спиной находилась дама, повязанная по рукам и с мешком на голове. Зарыдал Иван-царевич и стал собираться в путь. Затянул на сидоре горловину, просунул в лямки руки, утёр рукавом слёзы и отправился добывать Марью Моревну.
Сбился считать дни да ночи царевич, умаялся страшно и ногу натёр. Однажды хромает степью, и откуда ни возьмись сокол; покружил над ходоком, об землю хрясть и предстал добрым молодцем.
– Ты ли, шурин? – бросился молодец Ивану на шею. – Какими судьбами?
Пока шли до соколова терема, поведал Иван-царевич свои обстоятельства. Встретила их на расписном крылечке брюхатая Марья-царевна, и так уж обрадовалась братцу, так долго голосила, что муж-сокол прикрикнул:
– Уймися! Обедать собирай!
Послали за орлом да вороном. Те скоренько объявились, удар об землю, ещё удар, и вот уж объятия, крики: «Как тя Господь милует?» И за стол. Да не получается у них пир.
– Гляжу, вскорости прибавления ожидаете? – скучным голосом вопрошает царевич.
– Окромя тебя, Вань, крёстного не мыслю! – восклицает сокол.
– Да, да, – смотрит в стол и хлебные шарики катает царевич. – С большим нашим удовольствием.
– Да-а, – рассуждает орёл, – трудно тебе. Кощей шутковать не мастер. Известно дело – злодей бездонный.
– Погостишь, братец? – просит сестра.
– Не, сестричка. Только переночую. Да не плачь ты, и так тошно.
– Ты вот что, Иван, – говорит ворон, – ты оставь нам каждому что-нибудь в презент. Лучше чтобы из серебра.
– Зачем? – удивляется Иван-царевич.
– Ежели что с тобою худого приключится, мы по серебру то определим и к тебе на помощь поспешаем.
– Я химии не обучен, – пожал плечами Иван-царевич и одарил их: ворона серебряной ложкой, орла серебряным ларчиком, соколу серебряную пуговицу с кафтана срезал. Переночевал и простился.
Как дошёл до цели Иван-царевич – нашему уму не постижимо. Жилище Кощея в теснинах находилось, так к воротам лезучи, последние штаны Иван изодрал. Смотрит царевич – ворота настежь и никого. Гнилью откуда-то потягивает. Звенит что-то тихонько. Ни птички, ни комара, ни мухи. Проник Иван-царевич на двор – опять никого. Под ногами трава синяя, будто примороженная, похрустывает. Поднял глаза царевич и закричал истошно:
– Ты ли это, моя ненаглядная? Марьюшка, ведь это я, твой Иван-царевич!
А Марья Моревна смотрит через решётчатое оконце и будто не слышит. Взлетел по лестнице царевич, в тюремную светёлку дверь настежь и в ножки королевне пал. Обнимает, коленки поцелуями осыпает, слёзы льёт.
– Ты чего? – спрашивает Марья Моревна.
– Как чего? Это ж я, твой Иван-царевич! – кричит царевич.
– Что ж так кричать-то? Вижу, что ты, да всё ж ты бы потише.
Ополоумел Иван-царевич:
– Что ж он, супостат, с тобою изделал, краса ты моя ненаглядная? Лютой смерти за то его предам! Вот энтой рукою ухвачу шею его курину, вот эдак-то сожму!
И показал Иван, как с Кощеем расправится.
– Нету его. Вышел он со двора, – информирует Марья Моревна и давай снова через решётку на скучный двор глядеть.
– Так отчего не убежишь ты, доня моя? – продолжает бушевать Иван.
– Не хочу, – тихо отвечает Марья Моревна.
– Не-ет! Так у нас ничо не сладится! – протестует Иван-царевич. – Неужели я напрасно к тебе стремился, глад и хлад претерпел, ноженьки сбил чуть не до кости, оборвался весь? Гляди, хуже сидейки на паперти!
– Да, – вздыхает Марья Моревна, – одёжка твоя чего говорить – снять да выкинуть.
– Одёжа – чёрт с ей! А любовь-то наша! Ноченьки-то наши сладостны! Бежишь, ай нет? – не сдаётся Иван-царевич.
– Уломал! – встала с лавки Марья Моревна. – Да уймись ты, заполошный! Руки оборвёшь.
Вот идут они полем, лесом, через ручей он её пыхтит-переносит.
– Отчего ж ты такая неласковая? – чуть не плачет Иван-царевич. – А худющая стала – краше в гроб кладут.
– Опоённая я, – объясняет Марья Моревна. – Кощей мне в чай подливает неизвестну жижу, зелёненькая такая. А ещё колдовску книжку полистает, и давай на мне очарованья экспериментировать. Я, Вань, уже не жилица.
– Да ясно дело, овладел он тобою во сне! – взвыл царевич.
– Да нет, Вань, ему это без надобности. Сколь помню, он всегда таким был. Я ещё девчонка была, он ко мне привязался. Просто так. Из вредности. И лупцевала я его со щеки на щёку, и огнём палила, и в воду с крутояра спихивала, а он ха-ха да хи-хи, меня под мышку и в свои поганы хоромы. Не одолеть бы мне его, да сестрица пособила. Мы его подкараулили, скрутили и на цепях растянули. Уж сдох бы сейчас, шкелет окаянный. Всё ты, Вань.
– Погоди, Маня! Чего-то я запутался совсем. Кака така сестрица? Откуда взялась сестрица? Ты мне не говорила про сестрицу!
– Я этого ничего не помню. Я ж тебе докладывала, опоённая я.
В это время Кощей на своём чёрном коне домой возвращался.
– Слышь, кляча несытая, чтой-то я ноне от своих безобразиев совершенно переутомился.
– Так не мальчик, поди, – отвечает конь. – Дозировать надоть безобразия в таком возрасте. А то сам до тошноты фулюганишь и мне роздыху не даёшь. А я ведь не мальчик уже!
– Поразговаривай мне, волчья сыть!
– Опять лаешься, как простолюдин. Ужасно мне обидно от твоего сквернословия.
Так пререкались они, и вдруг Кощей насторожился:
– Слышь-ка, травяной мешок, ничего не чуешь? Вроде невзгода гдей-то тута рядом.
– А чего тут чуять? Иван-царевич у нас гостил. Маню свёл. Вот те и вся невзгода.
– Чего ж ты, сволочь, безмолвствуешь?
– А мне больше всех надо? Подумаешь, события какая планетарна!
– Живо в догон, одёр лопоухий!
– А чего их догонять-то, они вона за тем леском проклаждаются, ножкам роздых предоставляют. А насчёт лопоухости, это надо ещё поглядеть, у кого как.
– Ладно, ладно, разгунявился! Давай жарь за ними, сейчас народный феатр[20] устроим.
Прыг-скок, прыг-скок, и вот вам Иван-царевич с Марьей Моревной на травке восседают, в ручей натруженные ножки макают.
– Здорово, убегальщики! – веселится Кощей.
– Здрасьте, Кощей, – встал в ручье Иван-царевич. – Я вам сразу заявляю, Кощей, не отдам мою жену, Марью Моревну!
– А кады ж ты с ею успел повенчаться-то? Я ить полагал, в грехе проживаете. И чтобы от тебя, развратного, несчасну девицу отъять, решился я её удочерить. Такая наша благородна хотения. А ну, марш домой!
– Венчания – это условности! – только и успел вякнуть царевич, сильный ветер подхватил беглецов и погнал в косвенном направлении. Пригнал Кощей беглецов в свой дворец, Марью Моревну в тюремной опочивальне чарами в транс ввёл и оставил на двое суток вянуть в беспамятстве. Затем спустился к царевичу.
– Как же мне теперича жить без Марьи Моревны? – захныкал Иван-царевич.
– А вроде как покойничку! – гаркнул Кощей, схватил саблю и изрубил Ивана на куски. Вытер о портьеру клинок, нырнул в погреб, выкатил оттуда смоляную бочку, свалил в неё фрагменты Ивана-царевича, крышку зафиксировал и всё это дело подкатил к краю скалы, откуда и сбросил в синее море. Подхватила волна бочку, и поплыла она навстречу новым приключениям.
Параллельно с этими ужасами у сокола, орла и ворона одновременно почернели все серебряные подарки Ивана-царевича.
– Беда! – воскликнули зятья и бросились выяснять детали кошмарного происшествия. Быстро отыскали они дрейфующую бочку и выкатили на прибрежные камушки.
– Ты, соколик, – раскаркался ворон, – давай ноги в руки, и марш за мёртвой водой! Ты, орёлик, за живою водой! Давай, ребята, у нас кризис!
И вот уже ёмкости с той и другой влагой под рукой, бочка откупорена, части царевича продезинфицированы и приведены в стройну систему. При вскрытии бочкотары орёл брякнулся в обморок, но на него капнули живой водицей, и акция началась. Склонились над царевичем зятья, и только слышались указания ворона:
– Давай мёртву воду! Да не спеши, лей порциями. Сначала сюда, потом в энто углубленьице. Так, будя! Погодим маленько пока всё съеденится. Ты гляди, граждане, как всё быстро-то!
Орёл подносит другой сосуд, а ворон снова указует:
– Теперя отсель начинай брызгать. Да не шибко, не шибко, живая ведь вода, не квас с хреном! Стоп, на головку в последню очередь. От так, от так. Ты глянь, вздрогнул шурин-то! Слышь, Иван, может, сам поднимешься? Давай-ка, помолясь!
И поднялся Иван-царевич, личико потёр, говорит:
– Здорово, зятья! Гдей-то мы?
– Да всё там же, на нашей грешной, – отвечают зятья. – Как здоровьице, Вань?
– Да в аккурате как будто, – отвечает Иван. – Да вот сдаётся мне, заспался я чегой-то.
– Быват, – успокаивают зятья.
Задумался Иван-царевич, глазки рукою прикрыл и молвит:
– А что, ребята, где теперя моя жена, Марья Моревна?
– Да всё у него, у Кощея, – опустили головы птицы.
– Так мы вот каку штуку соорудим! – вдруг рассвирепел царевич.
– Каку штуку? – интересуются родственники.
– А вот каку! – вскочил Иван-царевич, схватился за сосну, вырвал её с корнем и возгласил: – Где тот старикашка вонючий? Я его маненько пощекотать хотю!
– Какой-то не такой наш шурин, – тихо говорит сокол.
– Мы с нашим Кощеем малость побалуем! – беснуется Иван, хвать камень, сжал в кулаке, разжал – на ладони каменное крошево.
– Где-то мы обмишурилися, – сквозь зубы молвит орёл.
– Похоже, мы в его физиологии маненько понапутали, не так чего-то приладили, – тихо предполагает ворон. – Но, думаю, эдак-то позаковыристей. Такой Иван и Кощея осилит ликвидировать. Такой Иван ноне злободневнее.
– Вы, зятья, дуйте по хатам, а я пойду Кощея…
Далее умолкаем, ибо на пристойный язык Ивановы посулы Кощею и всей его родне перетолмачить никак невозможно.
– От это лексикон! – восхитился ворон. – Сколь живу, такого пиршества речи не слыхивал.
Как приблизился к кощееву царству Иван-царевич, так-так бабахнул в железные ворота, что они вместе с ломтём скалы рухнули в ров с гнилой водою. Взлетел по лесенке царевич и вопиет:
– Ты что ж, Маруся, всё в неподвижности пребываешь? Где ноне наш Кощейка-сморчок? Нету дома? Знать, судьба ему ворожит, а то я было хотел его маненько повалять. Ну да шут с ним, собирайся, Маня, айда домой.
– Да не уйти нам от него, Ваня. У него конь сверхъестественный.
– А ежели того конька чудесного да промеж ушей да с довеском?
– Лошадь, Вань, не виноват. Хотя его Кощей уж так-то спортил, лается не хуже старого. Да и не убежать от него: в два скока настигнет.
– А я отыму сквернословну ту кобылу у Кощея.
– Да ну его, он уж траченный. Да и лучше есть конёк.
– Где это?
– У Бабы-Яги. У ней два были: чёрный и белый. Чёрного Кощей свёл, по ночам чтоб православную кровушку сосать. У Яги белый остался. Она его пуще всего бережёт. Не объезженный он пока. Кто его укротит – тот и повелитель.
– Значит, Маруся, ресурс в нём огромадный. Нам это дело по руке. Куда идти к этой Яге?
– Примерно вон туда, наискосок, то есть будет на этот, на юго-запад. Да ты, Вань, Бабы-то Яги поостерёгся бы, опасное это созданье. Не успеешь поздоровкаться – головушка уж на шесте красуется.
– Гляди, какие ужасти! Но ты, Маша, не переживай, буду в скорости на ейном белом коне да с гостинцами. Давай-ка сюды губки твои, попрощаемся.
– Какой ты бесцеремонный стал, Вань! Руки больно распускаешь и бородищей колешься. Будет, будет, ступай уж!
Шагает Иван-царевич по лесам-полям, степями беспредельными, песни орёт, реки в два маха переплывает. Раз повстречался ему Соловей-разбойник. Сидит Соловей на суку, словно бы пришибленный. Иван-царевич стоп:
– Здорово, свистун! Чего, словно померанец, кислый?
– Гриппую. Застудилси, – сипит Соловей.
– Так ступай до лекаря. Пускай те кровя отворит.
– Ты что, обалдел? Боюся я ихнего лечения. Обмираю весь, – замахал рукою больной.
– Ну, ништо, оклемаешься. Ты мне вот что поведай, туда я иду к Бабе-Яге?
– На кой тебе энта тварь?
– Стало быть, нужда.
– Ну, раз нужда, возьми вона на ту горушку. Перевалишь, а там уж до энтой стервозы рукой подать. Винца нету?
Отдал Иван-царевич полупустой свой штофик и далее проследовал. Долго ли, коротко ли, и вот стоит царевич перед избою Бабы-Яги, на куриные ноги таращится, ужасается многочисленным кольям с человечьими черепами на них.
– Хозяйка, голос-то подай! – воззвал Иван-царевич.
– Чего те, милок? – донеслось из избы. – Ай сам помереть не умеешь? Глянь-ка, паршивец, есть там порожний рожон для твоей головёнки? Да объясни мне, старой, куды спослать всё от твоей милости оставшееся?
– Ну ты и чудачка, бабулька! – растерялся Иван-царевич. – Я к ей со всем нашим почтением, а она простаки азиятка злобная какая-то. Покажись хоть. У тя ведь ни окон, ни дверей – ни хрена не видать. Творило-то[21] хоть какое есть ай нет?
Тут из дырки в полу серый мешок вывалился, об землю шмяк, на ноги вскочил, в старушку превратился и вопит:
– Ты чего это, хам, меня азияткой обозвал? Русская я!
– А те что, чумичка старая, сразу патише[22] надоть предлагать?
Баба-Яга от такого нахальства даже засмеялась:
– Ха, ха, ха! Зачем пожаловал-то?
– За лошадью.
– Кто это тебе про лошадь набрехал?
– Моя жена, Марья Моревна, прекрасна королевна.
– А… ну тады пошли.
Пришли в конюшню, а там прекрасные кони в денниках[23] копытами бухают по дубовым полам. Баба-Яга указала на белую, как молоко, кобылицу:
– Давай, раскрасавец, выводи да садись.
Взял под уздцы царевич красавицу кобылицу, вывел на свет божий, а сесть не получается: танцует кобылица, повод из рук рвёт, ловчит за плечо цапнуть.
– Балуй, нечисть! – взъярился Иван и пал брюхом ей на спину. Понесла кобылица, только комья из-под копыт.
– Ты чего, дурачок, спать устроился? – хохочет Баба-Яга.
А Иван за гриву уцепился, никак ногу перекинуть не может. Кидает задом, на дыбки поднимается кобылица. И вот на полном скаку прыг в сторону, через ельничек, и ходу меж стволами.
Очнулся Иван-царевич на лежанке, бок ломит, глаз затёк, ничего не видать. Баба-Яга у печки горшки ухватом двигает.
– Гдей-то я? – хотел гаркнуть Иван, да вышло пискляво.
– Гляжу, не вовсе околел, внучок, – усмехается Яга. – Двигал бы ты к своей Моревне под бок.
– Пока твою стерву не усмирю, отсель ни ногой, – кряхтит Иван.
– Что эт у тебя стерьва да стерьва! Может, лаяться-то погодишь? И кто это тебя так ужасно воспитал?
– Дай попить, бабка, язык весь распух, не ворочается.
Яга поднесла ковшик с духовитым зельем, иронизирует:
– Каков красавец! Прямо как я.
Отхлебнул Иван-царевич, и всю хворь как ветром сдуло. Смотрит на него Баба-Яга, глаза у карги ясные, синие, как у Марьи Моревны. Да и голос временами точно девичий, звонкий, весёлый. Дивится царевич:
– Слышь, карга, не пойму я, карга ты иль не карга? То вроде бабка подслепая, то чёрт-те кто.
– Тебе-то что с того? Давай садись, киселька горохового с постным маслицем покушай, да и на кобылку, она по тебе, чай, соскучилась.
Вдругорядь очнулся Иван-царевич, глядит, Баба-Яга над ним склонилась, кровотечну ссадину с его лба устраняет, ушко на прежнее место устраивает. Потом за ножку дёрг – косточки хрустнули, как положено, стали.
– Может, хватит с тебя, чума лохматая? – спрашивает Яга.
Попил зелья Иван, что-то промычал в ответ и бегом в конюшню.
Опять очнулся царевич, ощупался – вроде целый. Голова вот только гудит и гудит. Вспоминается царевичу: кобылица его маковкой о сосну задела.
– Энту сатану дурноезжу теперя в бараний рог согну! – заявляет Иван-царевич.
– Ну-ну, – говорит Баба-Яга.
Но вот пришло утро, когда Иван-царевич лихо взлетел на седло и стал парадировать вкруг избы. Кобылица было опять за своё, да, окороченная Иваном, принялась покорно по его приказам переменять аллюры и ноги.
– Ишь ты, шёльмец, а ведь дотла животную окоротил! – упёрла руки в боки Баба-Яга. Джигитует Иван-царевич, на полном скаку ромашки обрывает, из-под брюха кобылицы кричит:
– Ну что, карга, взяла теперя в толк резолюцию, каков я наяву?
Баба-Яга не обижается, из складок юбки вытягивает тавлинку[24] с табачком, канупером[25] приправленным, ноздри наполняет и, громогласно чихнув, утирает сладостны слёзы:
– Да ну тя к лешему, заполошный! Так и быть, забирай кобылку, катайтеся со своею бабёнкой хоть до потери разума.
– Спасибо, мать! – осаживает лошадь Иван. – Чую в энтой кобыле энергию будущего. Не сдюжить теперя Кощею со своим одром. Так что прощевай, мать! Не помни зла!
– Давай, давай, убирайся с моих глаз! Надоел хуже татарина. Да годи малость, вот передашь бабе твоей.
И невесть откуда в руках Бабы-Яги шёлковый гарнитуровый, с золотыми травочками и райскими птичками, плат.
– Ух ты! – выкатил глазищи Иван. – От одолжила! От не ожидал! Да всё ж ты меня за нос водишь, мать. Какая-то ты сверхзагадочна.
– Пошёл прочь, непутёвый! – топнула ногой Яга.
И вот скачет Иван-царевич к Марье Моревне, кобыла под ним белая в масле, грива поколень, хвост покопыть. Быстро прибыл на место Иван. Кощей о ту пору дома сидел, да Иван-царевич с ним и здоровкаться не стал. Тот было к царевичу с саблей, да Иван саблю отобрал, о колено хрясь и в поганый ров кинул, ручки отряхнул.
– Ты что это фулюганишь тут, как у себя дома! – вопит Кощей.
Иван ухом не ведёт, знай узлы с моревниными пожитками увязывает, к седлу приторачивает.
– Садись, жена, пора домой, – подсаживает Марью Моревну Иван.
– Да я тебя! – аж задохнулся Кощей.
– Отвяжись, болячка, – даже не оборачивается царевич.
Не стерпел Кощей, бросился на царевича и укусил за ногу до крови. Оторвал от ноги Кощея царевич, и бросил вослед сабле. Подол у рубахи надорвал, рану перевязал, ругается:
– От заморыш поганый! Это надо ж, как тяпнул, оглоед. Надобно на укус лопушок подвязать, старикашка-то ядовитейший.
А Кощей тем временем произвёл манёвр и напал на Ивана с неожиданной стороны. Но изловчился царевич, поймал за шею агрессора.
– Хамло малограмотная! – хрипит Кощей.
– Хоша ты и бессмертный, порву я тебя сейчас, старичок! Надоел ты нам ужасть как! – сжимает кощееву шею царевич.
Тут случилась с Кощеем беда, и царевич еле успел бросить того в ров. Вылез на другой берег Кощей, погрозил Ивану-царевичу кулачком и куда-то ушёл.
Возвратились домой молодые, зажили душа в душу. К ним кощеев чёрный конь дорогой пристал, умолял усыновить, обещался более матерно не ругаться. Марья Моревна отошла от кощеева зелья, округлилась, но отчего-то загрустила. Сидит, бывало, у окошка, ладошкой щёчку подопрёт и вдаль глядит. Царевич в ум не возьмёт, отчего так-то.
– Сходила бы повоевала, Мань, – предлагает царевич. – Глянь, вон какая-то сволочь ловчит с поля набег на нас учинить.
– Чего-то неохота, – каждый раз отвечает Марья Моревна.
И вдруг нежданная гостья пожаловала. Грохот, дым, и вот вам сама… Баба-Яга. Ступу с пестом в конюшню, помело в угол, и ну с Марьей Моревной обниматься. Иван-царевич чуть ума не лишился, на эти лобызания глядючи, а Марья Моревна ему:
– Знакомься, Вань, сестрица наша.
Потянула за космы Баба-Яга и, словно мешок, шкуру старушечью с себя стянула. Глядит Иван, прекрасна дева рядом с женою стоит, как две монеты схожи одна с другою.
– Здорово, непутёвый, – усмехается Баба-Яга.
Что тут сделалось! Послали за птицами-зятьями. Те мигом с жёнами да с прибавлениями тут как тут. Пировали пока из сил не вышли. И вот в одно утро ступает по половикам босыми ножками царевич, в одной руке серебряный ковшик с огуречным рассольцем, другой ручкой под рубахой брюхо скребёт. Глядь, дверь в женину светёлку приотворена и оттуда голоса. Заглянул в щель Иван – сидят у окошка сёстры, шушукаются. Повернулся ухом царевич и слышит:
– Замечаю, всё грустишь ты, Маня. Чего те не достаёт? – тихонько вопрошает прекрасная Баба-Яга.
– Да нет, всё ладно, – вздыхает в ответ Марья Моревна.
– Может, чем пособить? – продолжает Баба-Яга. – Сказала бы, а то мне уж домой пора.
И слышит царевич:
– Знаешь, сестрица, очень я о прежнем Иване тоскую, – грустно говорит Марья Моревна. – Нынешний-то хорош, всем взял, и отважен, и силищи необычайной, и за меня в огонь-воду. Да знашь ли, всё вспоминается прежний, нескладный, да зато ласковый, глупый, да зато нежный. Вот, сестрица, и весь мой сказ.
