Кое-что и позабылось. Да самое первое, чтобы не пропало вовсе, в тетрадке записала. Помру – внуки своим внучатам зачитают. Внуки у меня городские стали, сызмала очки носят да галстуки повязывают. Говорят так, думаешь, с венгерцем каким разговоры ведёшь. Да и я при них уж давно и словам ненашенским обучилась.

Так вот я о чём. Годов мне семь было, когда счастье закончилось. От маменьки помню что-то тёплое, родное. Всё-то она улыбалась, и на радость, и горько так на беду. А как мы жили-то, расскажи – не поверят. Соседские ребятишки всё больше у нас игрывали. Маменька с весны нам большую грядку сладкого горошка насадит. Репку, морковку грызём. Бобов полны карманы набьём, и ну бегать. А зимой, как воробьи, печку пообсядем и давай толкаться. То-то веселья!

А ещё вот что было. Ангелочки с нами играли. Прилетят и меж нами на печи-то и устроятся. И давай с нами ножками болтать, плечиками толкаться. Взрослым ангелы не видны, а малым и видны, и ощутимы. Сдаётся мне, маменька всё ж их тоже видела. Потому так думаю, что как мы разбалуемся, так она посмотрит, сощурится и улыбается.

Моего ангелочка Терёшкой звали. Он был весь жёлтенький, прямо писклёнок. У подружки Фроськи был беленький – Гаврюшка. У соседского Прошки тоже Прошка, но не рыжий, как Прошка, а беленький, личико и ладошки золотенькие. Федулка ещё был. Но он не ангелочек, а внучок домового нашего. Лохматенький был, соломка да паутинка в нечёсаных волосах. С краешку пристроится, слушает да сопит. А потом возьмёт да за бок и ущипнёт.

Житьё наше так и катилось. Да детскому веселью тоже конец приходит. Один раз мой Терёшка говорит:

– Дуня, горе впереди. Я рядом буду.

Снесли маменьку на погост. Тятенька вскорости женился, да вроде и сам не рад. Не пришлась я красивой мачехе. Поколачивала она меня, за косу дёргала. А как при тятеньке ласковые слова мне говорила, глаза у неё делались жёлтые.

– Тебе пользительно у матери моей лето пожить, – приказывает она однажды. – Моя матерь всё умеет, тебя, растяпу, уму-разуму научит. Как в лесу пообсохнет, отведу.

– Не хочу, – говорю.

– Ишь, говорунья тут объявилась на мою голову! – вскричала мачеха.

– Не хочу! – вскричала и я.

– Цыц, квочка! – вскочила из-за стола мачеха, да зыркнула на папеньку, жёлтые глаза сделала и запела: – Так ведь это твоя бабушка, дитятко ты непутёвое. У ней ты будешь, как в раю, проживать. Боюсь только, она тебя сластями обкормит.

Я пошла спать и давай в подушку плакать.

– Надо идти, – говорит мне голос Терёшки. – Так в твоей книге жизни.

У старухи мне сразу не понравилось. Вроде достаток, а всё какое-то кривое, немытое. Сыростью болотной откуда-то тянет. А на дворе припекает, и птицы поют. Они с мачехой уселись чаёвничать, а мне велели у другой стены на лавке ждать. Шепчутся – ничего не разобрать. Сижу, от страха млею. «Отчего это, – думаю, – никакой живности у этой страшной бабушки не водится?» И тут гляжу, из-за печи кот одним глазом выглядывает. Вижу, на двух ногах, как мы, стоит. Выглянет, посмотрит на меня сердито и спрячется за печку. Выглянет – спрячется. «Чего это он?» – думаю, а сама тихо говорю:

– Кыс-кыс-кыс…

Котик выглянул и давай кулачком в свой лоб стукать, мол, дура ты дура. А я ничего понять не могу.

– Ну, растерёха, прощевай, – говорит мачеха. – Отвела я здесь душеньку, отогрелась, пойду к своему извергу. Ты тут, бабуля, этой лежебоке сластей-то не подкидывай. А то ты у нас добрая, тебе бы всех только баловать да за всех спину гнуть. А этой растрёпе только бы озорничать, за то сладости трескать и более ничего.

– Неправда ваша! – заплакала я. – Я по дому всё делаю, а вы, матушка, меня колотите. И про сладости неправда! Я их только при маменьке ела!

– Фу ты, ну ты! – фыркнула мачеха.

– Ну, будя вам, – зашамкала старуха, а у меня мурашки по всей спине.

Мачеха ушла. Я смотрю, старая тут же стала куда-то собираться.

Подошла к зеркалу, пасть распахнула, устроила там челюсти с железными зубами, пощёлкала ими, платок на голову и говорит:

– Ты вот что, касатка. Ты прясть обучена?

– Хорошо умею, – отвечаю.

– А коли так, так прясть садись. У меня задарма не кормють. Да прибери в дому-то! Ишь, грязищи-то натаскали со двора, дармоеды! Вона оне, дармоеды, изо всех щелей гляделки нахальные пялють!

И бух клюкой в угол. Я только хвост кошачий успела увидать.

– Ну, чаво замерла, подай сюды костыль!

Я скорее в угол, клюку ей принесла. Она за дверь и давай чем-то громыхать, будто бревно туда-сюда катает.

– Щас улетит, – высунулся кот. – Это она со ступой управиться не могёт. Дряхлая стала, стерьва.

– Да нешто можно так о стареньких? Грех это! – ахаю я.

– Стареньких, стареньких, – дразнится котик. – Ты что, от рожденья дурочка или как?

– Почему это? – открыла я рот.

– Что, бабку-то не признала? – подбоченился важно кот. – Это ж Баба-Яга.

– Ой! – так я и села.

– Вот те ой, рот-то закрой. Думаешь, зачем она тебя сюды выписала от твоей ведьмы?

– Какой ведьмы?

– Такой! Твоя мачеха ейная дочь, так?

– Так.

– А раз так, то и выходит дочь – ведьма. Слыхала, небось, кто наипервейшая ведьма?

– Не слыхала я.

– Ну кто?

– Ой, не знаю.

– Ну, Баба… Баба… Ну, телись давай!

– Яга.

– Слава те, Господи, разродилась! Так энта дочь наипервейшей ведьмы, то есть мачеха твоя, тебя, дурочку, на закуску определила. Мамашу, значит, подкормить решила. А сама поскакала твово тятьку со свету сживать. Так вот, не сбежишь ноне, завтрева Яга рёбры твои доглодает. А то, вишь ты, стареньких грех срамить. Смотря каки стареньки!

И котик опять в свой лоб кулачком постукал.

До сего дня как в тумане весь тот день. Помню, отвязала верёвку, на которой котейка сидел, спрашиваю, зачем, мол, он с Ягой проживает. И вот он стал рассказывать:

– Ссыльно-каторжный я. За справедливость страдаю. Потому харчи должны поровну всем. А ведь они, то есть хозяева мои бывшие, усядутся и трескают, а ты, словно побирушка какой, до дыр об ихние ноги трися, может, комарину порцию и выклянчишь. А ить я не комар, а взрослая животная, нам тоже фосфор в голову нужон. Вот я и придумал, коли не дают – бери сам! Говядину из щей либо рыбу с ухи добыть – мне ровни нету. Бывало, котёл с печи вытянут, на миг отвернутся, а я тут и есть.

– Как это? – не верила я. – Щи-то из печи, горячие.

– Так у меня спица была. У хозяйки упёр, дверью защемил, крючок загнул: любо-дорого! Да попался, будь она неладна! Холодец из полбашки свинячьей варили. Хозяйка на шесток котёл вытащила, а сама чегой-то за дверь. Я со своим струментом тут как тут. Зацепил, тяну. Вдруг слышу хозяйка обратно бегит. Я мясо на пол спихнул и с ним под печь. А след-то, нелёгкая его задери, остался! Вижу, хозяйка под печь заглядыват. А я мясо-то заслонил, сидю, зрю на хозяйку с недоумением. Она меня кочерёжкой, я брык, а свинятина-то вот она, ещё горячая. Думал, утопят меня. В мешке с камнем, думал, жизню завершу. Да человечность одолела: меня за хвост и вон. И всех делов. Мужички наши верши в речку любят ставить, так я до холодов питание в виде рыбы имел. А снег пал, вижу, не одолеть мне эту критическу ситуацию. В соломенном стогу скрывался, мышковал. А раз Баба-Яга пролетала, меня засекла, помелом по ушам, очухался тута, в оковах. С того дня тело моё в цепях раболепствует, да душу мою вольну лучше не тронь! То-то вот, девица! Вам, молодёжи, такой планиды не сдюжить.

Я тогда мало чего от страха соображала. А котик прыг на поставец, какой-то гребень схватил, вернулся и мне суёт. «Как можно? – отпихиваю я гребень. – Ведь чужое!» А котик шипит:

– Делай, что те говорю! Твоя глупость нам ноне не сгодится, здеся нужно моё образование.

И тут появляется мой Терёшка, приказывает:

– Слушайся, Дуня, котка! Он лучший стратег. А теперь убегайте. Я над вами полечу, чем могу помогу.

Я к двери. Открыла и назад: ступеней нет, а до земли далеко. Что за невидаль, сюда с мачехой шли, такого не было.

– Ну, тетеря, чего обмерла! – мяукает котик. – Карга как улетает, избу подымает на курячьи ноги. У ней других запоров не наблюдается. Да мы-то не таковски, нас не зацепишь. Я ведь давно к побегу изготовился.

И вытянул котик из-за печи мочальную верёвку с узелками. Спустил он верёвку за порог, а другой конец к крюку привязал. Ангельчик слетел вниз, верёвку подёргал, кричит нам:

– Вроде крепко! Давай Дуню первой вакуируй!

– Ну, растрёпа, чего упёрлась! – сердится коток. – А ну, брысь отседова! Хватайся за узлы и катись, куды тебе велят!

Как спускалась – не помню. Только как лаптем землю нашарила, маленько отлегло. Глаза открыла и вижу под избой большущие куриные ноги. Из чешуи те ноги были, грязнющие, противные. И тут мне на голову котейка шмяк, как замяукает:

– Ну, чего раззявилась, деревенщина! Помещениев на курячих ногах не видала? А ну, бежи за мной! Да рот-то захлопни, чучело!

Как мы побежим! Котейка впереди прыжками, я за ним еле поспеваю, над нами ангельчик крылышками шумит. Бежали долго.

– Ой, моченьки нету! Помираю! – упала я на кочку.

– Помират она, вишь ты, – остановился и котик, сам как пароход дышит, оглядывается. – Яга уж точно нас хватилась, небось, уж вдогонь прёт. Помрёшь вскорости, это уж как есть. Яга любит таких, кто колодой валяется.

– Вставай, вставай, Дуняша, – вьётся надо мной ангельчик. – Ну-ка, роток приоткрой, я те силёнок вдохну малость.

Прикоснулся Терёшка губами к моим губам, и я словно сызнова родилась.

– Котику пособи, а Терёш, – прошу я.

– Да видал я энтих ваших ангелов, – надулся котейка, – эка невидаль! Да я их тыщи видал. Сдалися мне энти ваши поцалуи.

И тут буря сделалась. Лес затрещал, болотом дохнуло.

– Дождалися! – завыл коток и ко мне. – Гребень давай!

А я-то, дурища:

– Какой гребень?

– Тот, что я те вручил, дурища ты эдакая! Давай немедля! Смёртушка вот она!

– Скорей, Дуня! – торопит ангельчик.

А я гребня не могу найти, всю пазуху обшарила – нету. Заплакала я от ужаса.

– Чего голосишь, растрёпа! Эвон он у тебя в волосьях! – пихает меня котейка.

Вытащила я гребешок и сую котику. Он его хвать и как подскочит:

– Ну я щас, дрянь зелёну! Как она меня, вольну персону, голодом морила! Как чунькой прицельно в меня метала! Как на привязи содержала, будто я какой Полкан блохастый!

Отбежал коток, прицелился. А тут Яга из лесу высунулась, из ступы выпрыгнула и вмиг раздулась до невероятия. Лапы к нам тянет, и они, будто огромные рачьи клешни, щёлкают. Клыками бабка стучит, голосом бычачьим завывает:

– А… вота вы где, проходимцы! А… а!..

Тут коток на гребешок поплевал, в два прыжка к Яге подскочил, да как гребень швырнёт.

Вместо гребня вдруг огненный шар сделался да как бухнет, огнём пыхнёт, и перед старухой огненная стена встала. Вот стреляй меня, не смогу описать всей ужасти той! Но Яга не отступает, ручищи сквозь огонь тянет, как слепая, по воздуху шарит. И тут вижу, у самого её носища мой ангельчик вьётся, кулачками крутит, кричит:

– Бабушка, отступись! По-доброму тя прошу!

– Эт откудова здеся энта тля ушастая взялася? – воет Яга.

– Не тронь, говорю! Не то я тебя по носу стукну!

– Я те стукну! Я те стукну, желтопёрый! Я те так стукну, цыплячья твоя образина, языком своим невежливым подависси!

– Бабушка, не вводи во грех! – чуть не плачет ангельчик.

– Щас, расстаралася! – издевается Яга. – Только сначала тобой да девкой вашей закушу, да погань облезлую за хвост из шкуры вытрясу – пущай гольём по свету шмыргаеть.

И тут Терёшка не выдержал, на Ягу кинулся. А та как завопит:

– Ты что ж это вытворяешь, гадёныш ты эдакой! Больно ведь!

А коток подскакивает и ликует:

– Есть такое дело! Ты, нечиста сила, думала, только тебе всё дозволяется? Гребешок-от твой не только другим хорош! Он и для тебя сладкий гостинчик! Эт всё я! Ты всё шарила, искала, куды он потерялся! А он вона иде пригодился!

– Замучилась я с вами, разбойниками, – заскулила вдруг Яга.

– А мы ничаво! – веселится коток. – Нам энтот моцион очень даже пользителен!

Тут Баба-Яга съёжилась, снова стала старухой горбатой. Поторкалась вокруг, из кустов ступу свою выкатила. Огонь с ветром утихли, только дымок от травы ещё курился да копоть оседала.

– Домой надоть, – бормочет Яга. – Вот только помело гдей-то делося. Без помела хаты не достигну. Слышь, Терёха, у тя глаза молодые, не видать те сверьху мово помела?

– Да вон оно, бабушка! – кричит ангельчик. – Да не там, бери правее! Правее, говорю, а ты левее шаришь!

– Правее… левее… – ворчит Яга. – Больно грамотны стали.

И коток ворчит:

– Лево ей подавай. Право ей подавай. Кто б знал, сколь она нашего брата ободрала да сожрала.

Много годов минуло. И вот сижу я в уголке, чулочки внучатам вяжу, а маленький котейка клубок шерсти по половикам гоняет. Шалун этот – потомок говорящего котка, с коим от Яги спасались. Терёша мой более не показывался. Но как что со мною случалось, я его рядом очень явственно слышала. Утешения его принимала. Да уж таких страстей, как с Бабой-Ягой, уж, слава Богу, не случалось.