Жили два брата. Один жил бедно, другой богато. Одного звали Степаном, другого Иваном. У богатого Ивана родился сын, позвал Иван на крестины всех соседей и бедного брата Степана. Выпил крепко на крестинах Степан, домой идёт, за плетни хватается.

– Что ж это за сладка штука такова, богачество это? – бормочет Степан. – Ишь как у Ивана в дому всё ладом, всё своим чередом, быдто само собой так и катится. А у меня нужда изо всех дырьев глазищи таращит. Поглядеть бы на неё, на нужду то есть, какова она спереди да сзаду.

– Гляди, – говорит кто-то за спиной Степана.

– Кто тута? – вскричал Степан.

– Твоя нужда. Хотел поглядеть, гляди, – отвечает этот кто-то.

Видит Степан: стоит маленькая старушка. Тьма вокруг, а её почему-то хорошо видно, будто свет из её нутра исходит. Да свет тот очень уж нехорош, будто он какой-то сырой, холодный и зеленью отдаёт. Обхватил Степан берёзу, глаза таращит.

– Ты чего ко мне прилипла? – спрашивает Степан.

– Люб ты мне, – отвечает старушка.

– Чего это за мешок на тебе?

– Будто не знаешь, нищенска сума это. Погоди маленько, скоро и с нею спознаешься.

«Ежели ноне не испепелю её, стерву, завтрева она меня до самого дна иссушит», – решает враз отрезвевший Степан. Набросился он на нужду и давай кулаками месить. Аж землю вокруг побоища вспахал. Обмерла нужда, страшные её глаза закатились. Сграбастал её за волосы Степан и устремился к погосту. Корягу сыскал, давай яму ковырять. Завалил яму с нуждой, ногами потопал, заровнял, сел передохнуть. Заря уж занялась, а Степан сидит, соображает.

«Сумой от грозилася, нечистая сила. Мало ей моих пустых щей да дырявых порток. Всё ей мало, окаянной. За что так устроено, одному всё, другому сума?»

Поднялся Степан, порты подтянул, отряхнулся и к дому направился. Подходит к околице, в пыли дорожной сотенная ассигнация лежит. Обзавёлся немедля Степан коровой и лошадью. Женился. Зажили они с женою – копейка на копейку так и прёт. Через год сделался Степан богаче брата Ивана. Начал Иван завидовать Степану, весь извёлся, хворый даже сделался. Приходит раз к Степану в новую избу, на образа перекрестился, поздоровался. Степан приглашает:

– Садись, брат, с нами трапезничать. Нынче у нас пирог с грибами, солёны рыжики, щука печёна, рубец с грешневой кашей, похлёбка с говядины, киселик гороховый, кренделя с кизюмом к самоварцу. А ежели для аппетиту, так эва она, анисовая. Бери ложку, брат, наваливайся.

– От стола мы, – смущается своей зависти Иван.

– Да садись, садись, угостися! Местечко в брюхе найдётся.

– Да што уж, сяду уж, закушу саму малость.

– Ну, вот и слава Богу! Держи чарочку, Иван.

Сидит брат Иван, будто солому жуёт.

– Ты чего не в настроениях, а, Иван? – спрашивает Степан. – Ай проторговался? Так не погнушайся помочь от меня принять. Много нету, а поделиться найдём.

– Да нет, Степан, я не то. Пусть Дуняша твоя на дворе самовар раздует. С глазу на глаз хочу спросить.

Ушла жена Степана под сиренями чай накрывать. Иван спрашивает Степана:

– Объясни, отчего ты стал жить лучше меня?

Покашлял Степан, покряхтел, пальцами под животом повертел и говорит:

– Ладно уж, скажу, дело прошлое.

И вот уж крадётся в ночи брат Иван к погосту, заступ на плече, за поясом топор. Как узнал он всё от Степана, затаил на брата чёрную злобу. Указал ему Степан, где закопал нужду, и теперь крутится Иван у погоста, ищет, прикидывает:

– Вот он, куст бузины. Вон горелая сосна. Вот здеся, меж ими.

Раскидал заступом землю Иван, и нужда из-под земли тут как тут.

– Иди опять к брату Степану! – приказывает Иван.

– Я бы с нашим большим удовольствием, да ты мне поболе брата кажешься. Как это я тебя раньше-то проглядела?

– Я тебя откопал, чтобы ты к брату возвернулась, а не ко мне совалась.

– Не хочем к брату, хотим к вашей милости.

– Но ведь он тебя погубить хотел, в землю закопал.

– А мы на него сердца не держим.

– А тады я тебя, чумазую, топором!

– Где он, топор-то твой? Ты его, милок, пока сюды направлялся, потерял. А чтобы заступом не дрался, так мы мигом к тебе на закорки!

И нужда скок Ивану на спину. Руки у Ивана, словно плети, повисли, спина согнулась, не может Иван пошевелиться без приказания нужды.

– Ну, чего стоишь, домой пошли! – приказывает нужда.

Принёс нужду в дом Иван, она прыг на пол и за печь. На другой день дом сгорел у Ивана. Устроился Иван в землянке жить. И вот ни с того ни с сего конь пал. Потом корова сдохла. За малое время всё нажитое прахом пошло. Приходит к Ивану Степан:

– Не ведаю, брат, где ты с нуждою встренулся, да вижу, крепко с нею вы подружилися.

Не знает, что отвечать брату Иван, стоит, в землю уставился.

– Аль мою откопал, а, братец? – спрашивает Степан

– Откопал.

– А зачем?

– Очинно я тебя, брат, за твоё богатство не полюбил, – сознаётся Иван. – Один я, значит, захотел богатым жить. Не знаю теперя, как у тебя прощению вымолить. Больно вина моя несусветная.

– Ты, брат, погоди, – оглядывается Степан. – Прощения потом. Ты расскажи лучше, где её, нечистую силу, сыскать? Где она тута у тебя?

Махнул рукой Иван:

– Да везде она.

– Везде говоришь? Это нам известно, это нам ух как известно! А действия наши будут вот каковы!

И достаёт Степан из тулупа своего кожаную мошну с деньгами, кличет Иванову супругу:

– Федосья, подь сюды!

– Тута я, батюшка!

– Подставляй, касатка, подол. Вот вам на разживу.

Развязывает Степан завязку на мошне и высыпает золотые деньги Федосье в подол.

– Ой! – только и вскрикнула баба.

– Теперя, красавица, ступай, у нас тута своя стратегия, – командует Степан.

Удалилась Федосья, а Степан продолжает:

– Более всего нужда обожает всякую помещению для денег. Вот мы ей из нашей мошны капкан-то и соорудим. Вот эдак снурок растягиваем и кошель-от на видном месте ложим. Теперя, брат, прячемся.

Спрятались братья, замерли. Скоро невесть откуда нужда подкралась к мошне, нос внутрь сунула:

– Ой, сладость-то какова! – застонала от приятности нечисть зелёная и сделалась пьяною. Нюхала, нюхала, пока не свалилась в мошну. Выскочили из захорона братья, хвать мошну и туго-натуго завязкой её перетянули. Визжит внутри нужда, грозится братьев по миру пустить, до смерти уморить. А братья привязали к мошне камень да с крутояра в омут, благословясь, и бросили.

– Ты вот что, Иван, – говорит после того Степан, – ты не думай, будто ты один завидовал. Я, может, поболе тебя завидовал, пока ты богатым был. Так уж будь милостив, попервоначалу ты меня прости, а там видно будет.

Поклонились земно братья друг другу и, будто сызнова рождённые, пошли домой. И поныне стоят рядом на городском нашем кладбище два одинаковых каменных креста, один над братом Иваном, другой над братом Степаном. До сих пор рассказывают у нас детишкам, а те, как вырастут да переженятся, своим детям о братьях, доживших до ста лет, заботами и щедротами которых стоявшее на этом месте село превратилось в цветущий город над рекою.