Дома я немного успокоилась. Да и какое мне дело, кто и что обо мне там думает? Завистники и недоброжелатели – просто плата за популярность. Я постоянно наблюдаю, как хейтят знаменитостей. И что? Разве кто-то ушел из профессии? Нет. Знаю, что меня как минимум недолюбливают старшеклассницы, именно потому что на меня смотрят парни, а на них нет. Убогие люди. Я не буду переживать, что кому-то кажусь неестественной, не надейтесь.

– А что у тебя с телефоном? – Первое, что спросила мама, когда пришла. – Я тебе целый вечер пытаюсь дозвониться.

Про телефон я забыла. Не знаю, можно ли просто так выбросить его… А вдруг кто-то использует мои данные в каких-то преступных целях?

– Мам, я его потеряла.

Губы у нее сжались в узкую полоску.

– Ладно, мне кажется, у меня его украли.

Глаза у мамы стали огромными, и она с запинкой спросила:

– Украли? Но как? Где?

– Не знаю. Я вышла из школы, а телефона уже не было. Я не могла вызвать такси и поехала на автобусе.

– Значит, у тебя украли телефон в школе?

Тут я поняла, что совершила ошибку. Мама теперь поднимет на уши всю школу, завтра же пойдет к директору. Голова гудела, я не могла ничего сообразить. Нужно что-то срочно придумать! В школьном дворе есть камера, и, наверное, не одна. Понятное дело, после маминых жалоб и клеветы в адрес школы камеры просмотрят, и мне придет конец. Я взвешивала все за и против.

– Я так этого не оставлю! В начале года твой отец пожертвовал приличную сумму гимназии. И все для чего, спрашивается? Чтобы у моей дочери вот так, среди бела дня, украли телефон? – Шея у мамы покрылась красными пятнами.

Она ходила по комнате туда-сюда, еще чуть-чуть – и пол под ней задымится.

– Я завтра же утром позвоню классной! Нет, лучше сразу директору.

Я поняла, что катастрофы не избежать. И зачем я только соврала?

– Мам, нет! Я его разбила. Сама.

Мама как будто не сразу разобрала мои слова.

– Что ты только что сказала? – Она остановилась.

– Я разбила телефон, в смысле, он у меня упал.

Теперь красные пятна покрывали уже все мамино лицо.

– Так, стоп! Еще раз с самого начала. Что случилось?

– Мам, ну прости… Просто я не могу тебе всего рассказать.

– А я могу! – Мама, видимо, тщательно подбирала слова, но было ясно – сейчас ее прорвет. – Ты… ты… неблагодарная девчонка! И знаешь что? Я вообще тебе не верю. Потеряла, украли, разбили и вот теперь – упал. Не слишком ли много версий для одного телефона?

М-да, шок-контент какой-то.

– Все, Лариса! Выкладывай как на духу, что произошло!

Ларисой мама меня называла, исключительно когда злилась.

– Я разбила телефон. Сама. Бросила на асфальт и растоптала.

– Новый айфон?

– Да.

Она выдохнула. Она, кажется, взяла наконец себя в руки. Взгляд у нее был недобрый, но она ничего мне не сказала, просто вышла и хлопнула дверью.

На моем столе в рамке стояла фотография. Там мы с Кристой и Машей, двенадцатилетние, сидим у огромной искусственной елки в краевом драмтеатре. Мы с Машей улыбаемся во все брекеты, а Криста нет. У нее и брекетов-то не было. Еще бы. У нее же все естественное! Я снова и снова прокручивала те слова ведущей. А потом схватила рамку и со всей силы швырнула в стену.

– Что еще разобьешь? – металлическим голосом спросила мама.

Я даже подпрыгнула от неожиданности – она так быстро вошла, молниеносно! Вид у нее был теперь уставший. Она оглядела мою комнату и взяла со стола ноут.

– Ты наказана. Неделю будешь сидеть дома и думать о своем возмутительном поведении.

– У меня итоговые проверочные и твои репетиторы, – напомнила я с вызовом.

Мама молча удалилась.

– Да пофигу! – крикнула я ей вслед. – Вам бы всем было без меня только лучше!

Я вспомнила ее холодный, уничижительный взгляд, и мне захотелось разреветься. Но я не смогла. Честно. Я не умею плакать.

Папа вернулся поздно, но мама еще не спала. Я слышала, как она ему жаловалась на то, что я неблагодарная, ничего не ценю, что мне слишком легко все достается и бла-бла. Мне стало жалко ее, но потом я услышала, как папа ее успокаивает, и жалость мигом прошла. Мне хотелось, чтобы папа зашел и ко мне тоже. Сказал что-нибудь, хоть бы и поругал. Но папа так и не зашел. Он всегда за нее.

Что ж, я теперь одна в целом мире? Но ведь есть Маша! Она никогда меня не оставит.

Хотя «есть» – понятие растяжимое. Телефона-то у меня теперь нет, ноута тоже. У нас и домашний телефон давным-давно отключили… Если я выйду завтра раньше родителей, то попрошу телефон у дяди Миши. И позвоню Маше. Самое глупое, что я даже номер ее не знаю. Хорошо, у дяди Миши он записан. Я достала из-под подушки своего трехного жирафа. Он был застиранный, шерсть давно скаталась, кое-где выцвела. Помню, я увидела его в магазине, когда мне было три. А потом таскалась с ним повсюду лет до девяти. Трехногим он стал почти что сразу, но как это произошло? Не помню.

Я обняла его и заснула.

* * *

Каким-то чудом я не проспала – проснулась от шороха шин за окном и прямо в пижаме вышла на улицу. Неужели за одну ночь может так сильно похолодать? Я подбежала к дяде Мише босиком по ледяной плитке.

– Дайте телефон, пожалуйста, позвонить.

Дядя Миша протирал лобовое стекло. Он взглянул на меня и нахмурился.

– А ты слышала, что сначала люди должны здороваться? Доброе утро.

– Никакое оно не доброе. – Я как цапля стояла на одной ноге.

– Твоя мама сказала, что ты наказана и в школу не пойдешь. Еще она попросила не давать тебе телефон, – мрачно произнес он. – А что случилось?

Как у нее это получается? Вечно она все наперед просчитает.

– Ну, пожалуйста, дядя Миша, мне только Маше позвонить.

Он все тер и тер свои дурацкие стекла, как будто это самое главное в жизни! Мне хотелось вырвать у него проклятую тряпку и разорвать на мелкие куски.

– Хочешь совет?

– Нет.

– Не знаю, что у вас стряслось, но ты же умная девочка, давно бы извинилась и дело с концом… Родители все для тебя делают. А ты… – Что я, он не стал продолжать.

Как же меня это достало! Если все такие умные, почему бы им не понять, что мне просто нужно поговорить хоть с кем-то, кто на моей стороне.

– Лариса! – заорала мама. – Ты с ума сошла? Еще и заболеть хочешь? Босиком тут стоишь. Быстро в дом!

Проходя мимо, я посмотрела ей в глаза, но ничего не сказала. Взгляд у нее был жесткий. Можно подумать, она не с дочерью разговаривает, а с подчиненной!

В дверях я столкнулась с папой. Рядом стоял чемодан. «В командировку летит».

– Правда, это уже перебор с телефоном, – сказал он, глядя на мои покрасневшие ноги. – Извинись перед мамой, она расстроилась.

– А я, по-твоему, не расстроилась?

Папа закатил глаза:

– Вы обе меня с ума сведете. Дочь телефоны бьет, а мать посуду, – папа злился и никак не мог завязать галстук. – Все. Сами разбирайтесь. Ты вся в нее. – Галстук он так и не завязал. Бросил его на столик в прихожей.

– Вообще не в нее! – рявкнула я.

Я и правда зверски замерзла. Я пошла и залезла в ванную, прямо в пижаме, включила горячую воду. Взяла баночку с пеной и вылила все содержимое на себя. Через пять минут я согрелась и теперь сидела в облаке пены. Ее получилось так много, что она уже выползла на кафельную плитку. Первый урок сегодня – физика, и мысль о том, что я ее пропущу, заставила улыбнуться. А вообще сложно злиться, когда лежишь в ванной с запахом земляники…

Рано и поздно мне придется извиниться, конечно. Но меня просто бесило, что родители заодно и против меня.

Вода остыла, я вытерлась и вернулась в комнату. Разве так должно быть? Почему мама даже не попыталась выяснить, что у меня произошло? Просто взяла и наказала.

Нет, не буду ее извинять!

Я подошла к пианино, провела пальцем по гладкой лаковой крышке. Когда я последний раз играла? Я открыла крышку и со всей дури ударила по клавишам. Звук получился отвратительный. На пюпитре стояли ноты. Я раскрыла их и попробовала сыграть. Выходило не очень. Я понимала, что фальшивлю. Слух у меня отличный, но усидчивости не хватает – не стать мне блестящей пианисткой.

– Пофиг! – Я уселась на стул.

С перерывами на еду и туалет я играла до вечера. У меня уже болели фаланги пальцев, ладони, и спина к тому же затекла. Нестерпимо хотелось сыграть чисто, по всем правилам – и последние три раза, кажется, у меня получилось. Я слышала, что мама вернулась домой, но ко мне не зашла.

А я не спустилась.

* * *

Я стояла у окна: сегодня выпал первый снег. Была бы я поменьше, побежала бы в сад лепить снеговика. Мамина стойкость меня возмущала. Она что, на самом деле решила оставить меня дома, как и обещала, на всю неделю? Сегодня уже четвертый день. Так надолго меня еще никогда не наказывали. И всего-то из-за какого-то телефона. Хотя, конечно, не из-за телефона совсем. Мама вечно повторяла: «Делай что хочешь, но никогда мне не ври».

Папа еще не вернулся. Я пообещала себе: если мама зайдет, я извинюсь. Расскажу, что расстроилась из-за того идиотского разговора, который подслушала в туалете. Может быть, она меня даже поймет, но это не главное. Но мама не заходила. Я надеялась, ей тоже уже хватило времени, чтобы успокоиться. Потому что мне хватило!

Ладно. Пойду сама.

Я спустилась по лестнице на первый этаж и постучала в мамину спальню, потом еще раз. Должен же у нее быть хоть какой-то материнский инстинкт? А вдруг я тут за дверью умираю, а ей и дела нет!

– Мам, можно войти?

Тишина.

Я открыла дверь. Кровать заправлена. Запах маминых духов. Легкий, цветочный. Совсем летний – не подходящий к первому снегу от слова «совсем». Мамы не было. Уже уехала, значит. Я легла на родительскую кровать, свернулась клубочком и задремала.

В дверь звонили.

«Доставка еды?» – первое, что пришло в голову. Холодильник у нас всегда забит до отказа, но днем курьер привозит обычно суп и горячее. Правда, рановато сегодня, только девять утра.

Я прошла мимо большого зеркала в прихожей. Я четыре дня не красилась, но мне понравилось мое отражение.

– Да иду я, иду.

Я подошла к экрану домофона и не поверила своим глазам! За воротами стояли Маша и Криста.

– Лю? – Я попыталась вспомнить, какой сегодня день. Пятница. – Что вы тут делаете?

– На улице между прочим холодно! А мы в колготках, – сказала Маша.

– Открывай уже! – добавила Криста.

Морозный воздух ворвался в прихожую вместе с лю. Криста с порога захохотала:

– Ты не представляешь, какой таксист нам попался! Под стать Маше – ученый на всю голову. Замучил нас своими черными дырами и петлями во времени.

– Надо ему положительный отзыв оставить. – Маша уже разувалась. – Твоя мама написала, что ты наказана. Мы хотели еще во вторник приехать, но, учитывая съемки Кристы и проверочные, только сегодня вышло.

Значит, они меня не бросили. Это хорошо.

Мы уселись на кухне и стали пить чай с «Рафаэлло».

– Как съемки? – Если честно, мне было не очень интересно, но все же я хотела показать Кристе, что не злюсь.

– Сегодня после обеда мы с Максимилианом едем на интервью, – она сразу приободрилась. Кажется, Криста немного побаивалась, что я на нее затаила обиду. – Максимилиан такой интересный. Представь, он…

Она все говорила и говорила про новенького, прямо взахлеб, а я сидела и буквально недоумевала… А потом меня осенило:

– Ты что, влюбилась в Сидорова?

Криста вспыхнула и тут же нырнула под стол:

– Я фантик уронила.

– Крист, все нормально. Я рада за тебя. Я не знаю Максимилиана, но если он тебе нравится, что в этом такого? – по крайней мере, я точно не имела ничего против.

Криста поерзала на стуле.

– Не влюбилась я. Просто мы хорошо общаемся. И все.

Наш откровенный тет-а-тет прервала Маша:

– Тебе серьезно, что ли, запретили в школу ходить? Или это шутка такая? Так не бывает.

Чтоб вы знали, школа для Маши – это как Мачу-Пикчу для инков, место поклонения.

– Честно? Было бы круто, если бы мама запретила мне ходить в школу навсегда. Я тогда, может, и учиться полюблю.

Мы с Кристой засмеялась.

– Ты это несерьезно? – Маша не поняла. – А как же ОГЭ?

Я закатила глаза:

– Это были лучшие четыре дня в моей жизни! – Тут я, конечно, сильно преувеличила, но им-то зачем это знать?

– Понимаю, – поддержала меня Криста.

Маша принялась что-то искать в сумке.

– Вот, я тебе тут написала все, что мы уже прошли. А на обратной стороне домашка.

Я взяла лист, внимательно посмотрела на него и, не задумываясь, порвала. Маша побледнела, и я тут же пожалела о содеянном.

– Извини, неудачно пошутила.

Маша молчала. Меня это в ней жутко бесило. Лучше бы она наорала на меня или кинула в меня чем-нибудь.

– Лара у нас не может без драмы, – вяло пошутила Криста.

Я кивнула, хотя слова про драму меня слегка задели.

– Ладно, нам пора. – Маша резко засобиралась на выход.

* * *

Когда лю ушли, на меня накатила какая-то непонятная тоска. Я оделась и пошла лепить снеговика. Я слепила их дюжину – крохотных, но очень милых.

Вернувшись домой, я написала на большом листе «Прости, что соврала» и положила его в конверт. Потом я вышла на улицу и кое-как примостила конверт к тому снеговику, который стоял у калитки.

* * *

Я проснулась от того, что кто-то прикоснулся губами к моему лбу.

«Мама».

Она не стала меня будить. Просто поцеловала и вышла.