«Скажи ему, Бакул».

Центурион потёр серый, вспотевший лоб. «Потому что так принято в цивилизованной войне, и мы хотим, чтобы местная знать считала нас праведниками. Мы будем действовать по правилам, и когда треверы и их наёмные бандиты перестанут соответствовать нашим стандартам, местные жители поймут, с чем столкнулись, и немного воспрянут духом».

«Именно. Теперь мы достаточно близко, чтобы наши союзники-добровольцы могли оценить боевую мощь бритых обезьян во главе отряда Индутиомара. Наши друзья видят, что эти люди — убийцы, бандиты, насильники, воры и тому подобное, и это зрелище подтвердит то, что мы им изначально сообщили, и убедит их в нашей правоте».

Бакул слегка покачал головой, когда они приблизились. «Но что-то меня беспокоит, сэр. Их армия более чем вдвое превосходит нашу, и, судя по её построению, она должна быть ещё менее организованной и дисциплинированной, чем обычно. И всё же, посмотрите: между передним рядом наёмников и арьергардом, где ждут треверы, образовался зазор. Почему? Они же не используют нашу тактику? Они не собираются менять ряды во время боя, так почему же зазор?»

Офицеры и их эскорт медленно подъехали к строю ожидающих галлов, уже достаточно близко, чтобы разглядеть доспехи, торк и браслеты воинов, их взъерошенные волосы и обвислые усы. Настолько близко, что если бы у Бакула был камень в руке, он бы…

«Отступайте!» — крикнул он отряду. Трибуны и командир повернулись к нему, нахмурившись. Бакул уже разворачивал своего зверя.

«Назад в лагерь!» — крикнул он. Лабиен, нахмурившись, посмотрел на врага как раз вовремя, чтобы увидеть, как передние ряды пригибаются или склоняются, а разрыв между двумя пехотными отрядами внезапно заполняется, когда лучники и пращники, спрятавшиеся там, поднимаются на ноги, держа оружие в руках.

«Марс защити нас!» — в ужасе прорычал легат, когда вражеское оружие выстрелило со свистом и жужжанием летящих стрел и свистом и воем камней для пращи.

Трое из эскортных кавалеристов, привыкших к маневрированию конями в бою, бросились вперёд, чтобы защитить Лабиена, и прибыли как раз вовремя, чтобы принять на себя полдюжины ударов по щитам, предназначенных римскому командиру. Лабиен с благодарным удивлением посмотрел на троих, поворачивая коня для отступления. Двое из них сохраняли профессиональное спокойствие профессиональных кавалеристов. Третий попытался улыбнуться, но поток багровой краски вырвался из его рта, и он сполз вперёд с седла, его щит упал на траву внизу. Две стрелы торчали из его спины между лопатками, пробив кольчугу с силой удара с близкого расстояния, а третья гордо стояла на затылке, вонзившись так глубоко, что почти вышла из трахеи.

Лабиен подъехал к лагерю, наблюдая, как разговорчивый молодой трибун внезапно напрягся в седле, резко развернул коня и упал на землю; из его поясницы торчала стрела.

Двое из благородных кавалеристов-добровольцев уже лежали на земле, корчась в агонии, их лошади бросились бежать, а третий пытался удержать своего коня, получившего стрелу в бок и отбивавшегося от страха.

Начался второй залп из спрятавшихся лучников и пращников, на этот раз с нерегулярной частотой, но теперь отряд двигался, попасть в него было сложнее, и дальность стрельбы увеличилась. Ещё один кавалерист упал: пуля из пращи пробила в его шлеме такую глубокую вмятину, что раздробила череп. Ещё один трибун подстрелил лошадь, хотя ему удалось удержать измученное животное под контролем и направиться к форту.

К тому времени, как они вышли за пределы досягаемости снарядов, в них попало ещё полдюжины стрел и пуль, но на таком расстоянии сила удара уменьшилась, вызвав лишь синяки и жгучую боль. Оставив семерых человек мёртвыми или умирающими на траве, римские послы добрались до северных ворот лагеря и въехали внутрь, их лошади возбуждённо приплясывали.

«Что ж, похоже, переговоры закончились, не начавшись», — вздохнул Лабиен, покачав головой и слезая с коня. «Я полагаю, что большинство галлов считают метательные снаряды и ловушки бесчестными, так что, думаю, это говорит нам всё, что нужно знать о намерениях и способностях Индутиомара. Он явно планирует провести эту атаку самым нетипичным для себя способом».

Он передал поводья коня ближайшему солдату и деловито потёр руки. «Более того, это говорит нам, что либо Индутиомар не желает выставлять треверов на поле боя, если только это не будет необходимо, либо, что более вероятно, сами треверы менее склонны вступать в бой с нами, чем наёмники. В любом случае, главная сила, с которой мы сталкиваемся сейчас, — это привлечённая им наёмная армия, а у них не будет дисциплины. Они не справятся с нашей обороной, если он не сможет пустить в бой ещё и треверов. Я определился с нашим планом действий, господа, но всё дело во времени. Нам нужно время, прежде чем я приведу свой план в действие, а до тех пор нам нужно сдерживать их, поддерживая нашу оборону и моральный дух».

«Я позабочусь о том, чтобы распределить людей, сэр», — объявил Бакул, слегка покачиваясь в седле от усталости.

«Ничего подобного ты не сделаешь, центурион. Ты явишься к лекарю, вернёшься в постель и останешься там до тех пор, пока инфекция не пройдёт и ты не поправишься, или пока мы не окажемся в таком отчаянном положении, что мне придётся послать за тобой».

Бакул начал качать головой, но Лабиен предостерегающе поднял палец. «Медик говорит мне, что каждый раз, когда ты выходишь из дома и доводишь себя до предела, ты не только подвергаешь опасности свою жизнь, но и отдаляешь процесс выздоровления на несколько недель. Проще говоря: если ты не ляжешь и не отдохнёшь, ты никогда не поправишься, и мне придётся усыпить тебя, как лошадь со сломанной ногой. А теперь иди!»

Примпил беспомощно посмотрел на Лабиена, а затем слегка сник, отдал честь и повернул коня, чтобы поехать обратно через лагерь. Он знал, что солдаты прозвали Лабиена «мягким чучелом». Командир, конечно же, ничего об этом не знал, и Бакул уже наказал каждого, кто произнес это прозвище. И это была, в какой-то мере, справедливая оценка. Из всех офицеров Цезаря только Тит Лабиен неоднократно – даже постоянно – пытался наладить мирные отношения и дипломатические решения с галлами. Один человек даже обозвал его «любителем галлов» и был высечен до крови за остроумие. Но хотя они были правы насчёт его желания избегать конфликта, в Лабиене всё же была сталь, которую Бакул видел и уважал. Этот человек, возможно, и предпочитал дипломатический путь, но он никогда не поставит свою армию в такое положение, в котором оказались силы Сабина и Котты несколько месяцев назад. И он не потерпел бы никаких возражений, даже со стороны Бакула.

У легата был план, и центурион достаточно хорошо знал своего командира, чтобы понимать, что за этой миролюбивой оболочкой зреет проницательный, тактический военный ум. Несмотря на численное превосходство и отрезанность от остальной армии силами, чьи возможности и действия они не могли предсказать, Бакул был уверен, что Индутиомар пожалеет о том дне, когда повёл войска против Двенадцатого легиона.

* * * * *

Лабиен затянул пояс вокруг кирасы и замер, пока раб расчесывал длинный красный плюмаж на его шлеме.

«Вам не обязательно этого делать, сэр», — тихо сказал один из младших трибунов.

«Да, Лентул, я знаю. Я знаю, ты изучал Геродота и тому подобное, но никакое обучение не сравнится с опытом долгосрочного командования, а ты в этом деле новичок. Хороший командир знает, когда нужно расслабиться, а когда вступить в бой с солдатами. В этом и заключается половина гения Цезаря, и именно он научил меня ценности «вмешательства». Ценность морального духа и силы, которую даёт людям возможность найти своего командира в самой гуще событий, намного перевешивает опасность, с которой мне предстоит столкнуться. И именно поэтому я должен выглядеть как можно более «благородным римлянином». Цезарь носит свой багряный плащ и едет на белом коне, чтобы люди видели его и ободрялись, зная, что он с ними. Конь мало что значит в осаде, но я могу внести свой вклад, и я его сделаю».

«Но, легат, зачем тратить столько сил на набор местной конницы, а потом позволять себя осаждать? Это бессмысленно! Нам следовало бы встретиться с ними в открытом бою на склоне холма, прежде чем они доберутся до лагеря. Теперь наша конница не может быть развернута, и мы сидим и ждём, пока они непрерывно терзают нашу оборону».

Лабиен терпеливо вздохнул.

Лентул, кавалерия – часть моего долгосрочного плана, так что, пожалуйста, перестань слишком сильно беспокоиться. Я понимаю, что моя стратегия несколько запутана, но мы должны извлечь урок из собственных наблюдений. У меня есть шпионы среди треверов и их союзников, и, учитывая это, мы не можем исключать возможность наличия вражеских шпионов среди наших собственных местных новобранцев. Нередко легионеры становились информаторами за обещания щедрой награды, хотя я предпочитаю не подозревать своих людей в таких низких деяниях. Я буду придерживаться своей стратегии, пока не придёт время открыть затворы и выпустить лошадей. А теперь… оставайся здесь, просматривай последние отчёты моих инженеров и убедись, что я ничего не упустил. Если тебе есть что добавить, будь любезен.

Оставив раздражённого молодого трибуна, Лабиен вышел на холодный, слегка влажный воздух поздней зимы в своём самом роскошном наряде. Лентул был почти до смешного молод и наивен, но Лабиен помнил, что был таким же, как он, младшим трибуном в армии Ватии, сражавшейся с киликийскими пиратами. И всё же, в сложившейся ситуации, юноше лучше было бы заняться записями, чем мешать обороне.

В лагере было тихо, но Лабиен хорошо знал эту тишину. Именно эта особая, зловещая, гнетущая тишина предвещала новое нападение. Бандиты и разбойники, составлявшие примерно половину войска Индутиомара, почти сразу же бросились в атаку, но не обладали силой и мастерством племенного отряда или профессиональной армии и обрушились на оборону, словно небольшая волна на берег.

Они, безусловно, наносили ущерб, и два ряда палаток были сняты с их обитателей и переданы медикам в качестве дополнительного места в госпитале. Людей привозили непрерывным потоком, раненых ножами и осколками, а территория, оставшаяся практически чистой — поскольку здесь недавно находились засыпанные отхожие ямы, — теперь была завалена телами, ожидающими сожжения, когда появится запас древесины и время.

Но всё это было удивительно легко отбито и сдержано. Хотя Лабиен потерял, возможно, два десятка человек в «куче трупов» и более века в госпитале, это было меньше, чем большинство осад. И число галльских трупов во рвах вокруг лагеря было значительно больше по сравнению с этим. Удовлетворительная ситуация.

Пока сегодня утром Лабиенус составлял свои отчеты, ему в голову пришли две мысли:

Во-первых: хотя ситуация вполне устраивала Лабиена, отсутствие удара свело бы Индутиомара с ума, и вскоре он бы сорвался и бросил бы в атаку треверов. В этом случае произошло бы одно из двух: либо треверы набросились бы на него и отказались бы от него, на что Лабиен и надеялся, и это было его главным подозрением, либо бросились бы в атаку всей своей мощью, и в этом случае лагерь был бы захвачен до следующего заката.

Азартная игра.

Во-вторых, войска были хорошо снабжены, хорошо вооружены и не подвергались серьёзным испытаниям в текущих атаках. Они вели осаду с тем профессионализмом, на который он только мог рассчитывать, но вполне вероятно, что они станут слишком самоуверенными и расхлябанными, считая свою позицию неприступной. Находясь среди них, он мог помочь справиться с тоской, которая охватит защитников, а также оценить положение противника. Ему нужен был лишь знак, что контроль Индутиомара ослабевает.

Тишина достигла напряжённой точки и могла оборваться в любой момент. Новая атака вот-вот должна была начаться – он чувствовал, как она трещит в воздухе. С самоуверенной улыбкой он замедлил шаг, приближаясь к восточным воротам. Эта сторона ещё не видела скоординированной атаки, и он был уверен, что она назревает, но ему не хотелось прибывать слишком рано и бесцельно стоять на холодном воздухе, коротая время с людьми.

Словно по сигналу, он сам подал сигнал, и за стенами раздался рёв, когда он достиг земляного вала и деревянной лестницы, ведущей к верхней дорожке у ворот. Поднявшись по ступеням с привычной лёгкостью, он оказался на вершине стены как раз в тот момент, когда первый град стрел и камней свистом и глухим стуком обрушился на оборонительные сооружения. Центурион, командовавший отделением, отдал честь, подняв над головой свой круглый щит – меньший, чем у легионеров, – чтобы отражать летящие снаряды, и гордо выпрямившись. Его люди спрятались за бруствером, укрывшись за большими щитами, ожидая окончания обстрела и начала пехотной атаки.

«Как дела, сотник?»

«Очень хорошо, сэр. Похоже, «обезьянки с косичками» не испытывают к этому никакого интереса».

«Молись, чтобы так и оставалось, солдат».

«Да, сэр, но мне было бы гораздо приятнее сидеть там, на траве, и противостоять им стеной щитов».

«Я уверен, но моя цель иная, чем полное уничтожение Тревери и соответствующие потери Двенадцатого».

Центурион выглядел несколько растерянным, но какофония гудков и свиста галльских карниксов, отдававших приказ пехоте двигаться вперёд, привлекла их внимание. Лабиен шагнул к стене и выглянул сверху. Толпа уродливых, неорганизованных убийц снова приближалась, роясь по траве, минуя лучников и пращников, отступавших от боя, и с грохотом устремляясь к остаткам рвов.

Если бы снаружи были римляне или какое-нибудь более цивилизованное и развитое галльское племя, первыми бы выступили воины, прикрытые щитами и несущие охапки хвороста и земли, чтобы засыпать ров и облегчить переправу. С этой толпой преступников всё было иначе. Они просто бросились в атаку и завалили ров трупами в первых двух атаках. Это было невероятно эффективно, хотя и дорого обошлось нападающим.

«Лучше спускайтесь, сэр. Они идут».