Галл кивнул, и Лабиен грустно улыбнулся. «Ты знаешь, я не хочу ничего, кроме мира для всех нас, и я знаю, что ты вернёшься, подвергаясь ужасной опасности, но я пытаюсь довести дело до конца, не усеяв окрестности телами всех наших людей. Иди со своими богами и нашими».

Когда галл протянул усталые руки к человеку, державшему копье и меч, Лабиен повернулся к дежурному центуриону.

«У нас есть полный легион, за исключением нескольких раненых, но нам не хватает кавалерии».

Лицо центуриона отражало его невысокое мнение о конных солдатах — мнение, разделяемое многими офицерами и солдатами легиона.

«Кавалерия имеет своё место, центурион. Я командовал конными войсками, и хотя есть вещи, которые легион может делать, а они не могут, есть виды деятельности, требующие скорости и гибкости всадников. У нас меньше трёхсот всадников — вероятно, лишь половина, если судить по цифрам. Я хочу увеличить их число до более чем тысячи, разделив их на четыре ала, в каждом из которых будут те немногие регулярные войска, которых мы смешали с местными рекрутами».

Центурион покачал головой. «Господин, Цезарь уже набрал всех кавалеристов, на которых имел право. Если мы попытаемся призвать к новым наборам, мы превысим наши соглашения с племенами».

«Кажется, это странно и нетипично для тебя, центурион?» — спросил Лабиен, приподняв бровь.

Центурион выглядел несколько ошеломлённым, но быстро оправился и слегка пожал плечами. «Меня не слишком волнует, раздражаются ли они, вербуя всё новые немытые полчища, это правда. Но я не сторонник того, чтобы, столкнувшись с крупным врагом, поднимать на борьбу другие племена вокруг. Я не хочу внезапно обнаружить, что мы столкнулись ещё и с медиоматриками, левками и всеми их мелкими дружками».

Лабиен улыбнулся.

«Мне эта мысль тоже не по душе, центурион, но и воплощать её в жизнь я не собираюсь. Я хочу, чтобы ваши самые красноречивые воины в сопровождении нескольких местных ауксилиев отправились во все крупные оппиды в пределах дня пути. Они обратятся к племенным советам с просьбой прислать добровольцев, чтобы помочь нам в борьбе с треверами».

Глаза центуриона расширились. «Это безумие, сэр».

«Помни, сотник, с кем ты говоришь».

«Прошу прощения, сэр, но этим людям уже на нас плевать, даже тем, кто якобы наши союзники. Я правда не представляю, чтобы кто-то вызвался спасти нас от тревери».

«Это потому, что ты не рассматривал это с их точки зрения, центурион. Тебе нужно объяснить посылаемым тобой людям, какой угол атаки выбрать, и осветить все следующие важные моменты: местные племена сейчас миролюбивы и поддерживают с нами хорошие торговые отношения. Мы не требуем от них ничего, кроме небольшой десятины, о которой много лет назад договорились с Цезарем, чтобы помочь нам в борьбе с мятежниками. Треверы, возможно, и дальние родственники наших местных жителей, но тебе нужно подчеркнуть, что их вождь пытался уговорить германцев с другого берега присоединиться к нему. Ни одному из местных племён это не понравится. Германцы всегда были агрессорами и захватчиками. Думаю, ты обнаружишь, что многие галлы ненавидят племена с другого берега даже больше, чем нас. Более того, ни один оседлый, законопослушный и честный галл не обрадуется идее вторжения армии бандитов, убийц и прочего отребья на их земли. Взывайте к их чести и чувству самосохранения. Напомните им, что мы здесь пытаемся наладить связи между нашими народами, и напомните им о последних случаях, когда племена, живущие по ту сторону реки, приходили на их территорию. Думаю, вы удивитесь, сколько добровольцев вы получите.

Сотник усмехнулся: «Никто не любит вора в своем саду, это уж точно, сэр».

«Точно. Коротко говоря. А теперь седлайте своих лучших ораторов и готовьтесь к выступлению. Мы не знаем, сколько времени у нас есть, прежде чем треверы решат напасть на нас, и я хочу, чтобы к тому времени была собрана кавалерия, с которой можно было бы считаться».

«Я все еще не понимаю, какую пользу это нам принесет, сэр», — ответил сотник.

«Это, мой дорогой друг, потому, что ты никогда не ездил в бой верхом».

Когда центурион отдал честь и скрылся, чтобы найти нужных ему людей, Лабиен наблюдал, как галльский шпион снова выезжает из ворот навстречу треверам.

Это была игра. Но всегда стоило рискнуть, если ставкой было предотвращение полномасштабной войны. Теперь нужно было сделать лагерь неприступным, или хотя бы почти чёртовым. Всегда стоило готовиться к худшему.

* * * * *

Секстий Бакул, примпил Двенадцатого легиона, ветеран десятков сражений и восьмой по рангу человек в лагере — включая нескольких бесполезных мальчишек-юных трибунов — с трудом поднялся на ноги своей койки.

«Ложись, сотник», — сказал санитар с другого конца комнаты, где он был поглощен какими-то загадочными медицинскими процедурами, связанными с бутылками и опасно выглядящими жидкостями.

«Я забуду, что ты только что пытался отдать приказ своему старшему сотнику, солдат ».

«При всем уважении, Примус Пилюс, полномочия медика в этом месте превышают ваши, и я говорю с его полномочий, данных ему самим».

«Если не хочешь, чтобы этот авторитет засунули тебе в задницу, занимайся своими делами и забудь, что видел меня», — прорычал Бакул. Он понимал, что был необычно зол, но, похоже, его настроение шло на спад вместе с общим состоянием здоровья. Он посмотрел в сторону, туда, где ухмылялся незнакомый легионер. Улыбка мужчины исчезла, когда взгляд Бакула скользнул по нему. «Смейся, парень. Это твои больные кишки загрязняют воздух здесь, и это половина причины, по которой я на некоторое время ухожу. Если будешь продолжать так пердеть, тебя вывернет наизнанку. Каждое утро я жду, что твоя печень будет торчать из задницы».

Солдат смутился и перевел взгляд на кровать.

«Вот так-то лучше».

Он с трудом поднялся на ноги, немного пошатнулся, а затем потянулся за палкой у изножья кровати. Схватив её, он пошатнулся к двери. В то время как большинство мужчин всё ещё были в военных туниках, пропитанных тошнотворным потом, Бакул сохранил пояс и меч с перевязью. Он не расстанется с ними до самой смерти, а возможно, и после. С глубоким вздохом – который он пожалел, что сделал, вдыхая эти тошнотворные миазмы – он сделал несколько неуверенных шагов по комнате, пока не смог оправиться, и распахнул дверь.

Валетудинариум этого более или менее постоянного временного лагеря состоял из лазарета, в котором он сейчас находился, палатки, выполнявшей аналогичную функцию для менее удачливых, хирургической палатки и собственного помещения лекаря. Как это часто бывало, госпитальный комплекс располагался как можно дальше от штаба и казарм. В данном случае он располагался у восточных ворот, рядом с конюшнями и мастерской, вдали от основной массы населения на случай заражения.

В результате, когда Бакул распахнул дверь, он оказался на территории, отведенной небольшому кавалерийскому отряду, сопровождавшему Двенадцатый легион на зимние квартиры.

Больше не было малочисленности. Два дня назад новые союзные вспомогательные войска начали прибывать группами по дюжине или больше человек, иногда приближаясь к сотне, и теперь всё кавалерийское отделение было расширено, чтобы принять их. Мастерские были разобраны и сданы в утиль, а их пространство отдано под новые конюшни. Он слышал, как солдаты ворчали, что у них убрали все удобства – три большие общие палатки для приема пищи и отдыха, которые устанавливали только на зимних квартирах, – чтобы предоставить новым всадникам место для разбивки лагеря.

За последние два дня он несколько раз выглядывал из двери, следя за обстановкой и наблюдая за ростом конницы. Он мечтал, чтобы Лабиен заглянул и получил ответы на все эти вопросы, но легат так и не появился, и, несмотря на свою стойкость и нежелание подчиняться прямолинейному лекарю, Бакулу пришлось бы признать, что он слаб, как котёнок, и никак не может заставить себя пойти на поиски своего командира.

Но этим утром всё было иначе. Он услышал предупреждающие звуки музыкантов легиона, призывавшие солдат к бою, указывая на присутствие противника. Совсем недавно за этим последовала внезапная лихорадочная активность кавалерии снаружи. Бакул едва мог сдержаться.

«Ты!» — рявкнул он на одного из немногих регулярных кавалеристов, которых он мог видеть.

«Сэр?» — ответил солдат, испуганно обернувшись, сжимая в руке поводья коня.

Глубоко вздохнув, Бакулус вышел из здания и поковылял по дороге, посыпанной гравием. «Я чувствую себя немного слабым. Мне нужна твоя лошадь».

Солдат открыл рот, чтобы возразить, но заметил выражение лица центуриона и отдал честь, протягивая поводья. Бакул подошёл, и, не дожидаясь просьб, солдат помог ему сесть в седло, кряхтя от усилий.

«Ты получишь его обратно прежде, чем он тебе понадобится», — сказал Бакул, заметив лёгкую панику на лице солдата, когда тот вскарабкался в седло. Схватив коня за рога, он повернул его и погнал рысью обратно к штабному крылу в центре лагеря, а затем на север, к воротам, где царила суматоха. Отсюда он видел бурлящую толпу галлов, собравшихся на невысоком холме напротив, и всё новых, прибывающих с северо-востока.

Морщась от усилий, он крепко держал поводья, пока не налетел на отряд у ворот, а затем замедлил шаг. Никогда не будучи прирождённым наездником, он в нынешнем состоянии не мог совладать с норовистым конём. Трибуны собрались у ворот вместе с Лабиеном, несколькими знаменосцами и музыкантами, а их лошадей выводила лагерная эквизия по дороге, петлявшей внутри стены. Лабиен и его младшие офицеры подняли головы, услышав топот приближающегося коня, и командир закатил глаза.

«Я думал, ты прикован к постели, сотник».

Бакул хотел было сползти с коня, но Лабиен жестом остановил его. «Оставайся в седле. По крайней мере, там не упадешь. К тому же, мы тоже сядем в седла. Полагаю, ты в курсе, что происходит?»

«Тревери прибыли. Я подумал, что моё присутствие может быть полезным, сэр? Я знаю, что должен быть в полном доспехе, но не успел его найти после двух недель выздоровления».

«Не обращай на это внимания. Просто постарайся не выглядеть так, будто паромщик стоит в твоей тени, и смотри, чтобы не потерять сознание и не упасть с лошади. Это не создаст нужного впечатления».

Бакул слабо отдал честь и терпеливо ждал, пока офицеры сядут в седла и ворота тяжело распахнутся. Число воинов, прибывающих через открытые луга к северу, сократилось, и, казалось, почти все вражеские силы были здесь. Когда небольшая группа офицеров выехала из ворот, в сопровождении почётного караула регулярной кавалерии и нескольких тщательно отобранных местных добровольцев из дворян, центурион оглядел вражеские ряды.

За пять лет, прошедшие с тех пор, как они впервые ступили в Галлию, он принял участие почти во всех сколько-нибудь значимых сражениях и считал, что знает о галльских отрядах достаточно хорошо, чтобы легко и быстро составить мнение об их силе, моральном духе и возможностях, но эта армия не походила ни на одну из тех, что ему доводилось видеть за все это время.

Поскольку каждая армия, с которой им приходилось сталкиваться, состояла из одного или нескольких крупных племён, а также их более мелких соседей, в армиях, как правило, присутствовало несколько «королевских» групп, где вождь руководил битвой, окружённый своими близкими родственниками и личной гвардией. Основную силу составляла пехота, сгруппированная вокруг и перед лидерами, обычно с самыми кровожадными или жаждущими признания впереди, борющимися за место и жаждущими вступить в бой. За ними располагались воины низшего ранга: старики, которым нечего было доказывать, земледельцы, которым важнее было выжить, чем завоевать престиж, и так далее. Снаряжение варьировалось в зависимости от благосостояния воина, и не было правила, согласно которому лучше всех вооружённые и вооружённые воины должны были идти в авангарде. По сути, это был едва контролируемый хаос. Единственная дисциплинированная сила находилась на одном из флангов — кавалерия, в основном состоявшая из знати, хотя, опять же, редко носившая доспехи.

Таков был общий состав галльских войск.

Здесь все не так.

На виду был лишь один очаг лидерства – в арьергарде, где Индутиомар и его дружки «командовали» войском. Конницы почти не было, а та, что имелась, по-видимому, держалась в тылу, в резерве. Основную часть армии, как обычно, составляла пехота, но она была явно организована необычным образом: типичные силы – вероятно, сами треверы – находились в арьергарде, а передние ряды были заполнены алчными наёмниками-убийцами. Эти люди были тяжело вооружены, по меркам галлов, многие несли трофейное римское снаряжение. Это, следовательно, были преступники и мятежники, собравшиеся под знамёнами вождя. Треверы, похоже, не стремились к престижу, оставляя передовую линию с её опасными начальными столкновениями добровольцам, которые присоединились либо из чистой ненависти к Риму, либо, что более вероятно, ради добычи после битвы, – явный разрыв между двумя группами.

«Сбавьте скорость, — приказал Лабиен отряду. — Дадим этому человеку время выйти вперёд и поговорить с нами. Я не собираюсь проезжать сквозь его армию или мимо неё, чтобы начать переговоры».

«Насколько я понимаю, сэр, вообще нет смысла с ними разговаривать», — вмешался один из трибунов.

«Согласен, что, кроме небольшого оскорбления, из этого вряд ли что-то выйдет, — улыбнулся Лабиен, — но со мной находятся некоторые из наших самых важных местных дворян, и я хочу, чтобы они хорошенько разглядели эту армию бродяг и убийц, чтобы они помнили, зачем они здесь, когда начнется бой».

Бакул кивнул в знак согласия, и отряд замедлил шаг. «Мне кажется, этот козлобой и не думает двигаться».

Трибуны, нахмурившись от его слов, неодобрительно повернулись к Бакулу, хотя Лабиен, привыкший к прямолинейности старшего центуриона, лишь кивнул. «Полагаю, ты прав, центурион. Похоже, сегодня переговоров не будет».

«Тогда почему же мы все еще едем к ним, сэр?» — рискнул спросить любознательный младший трибун.