Магурикс обмяк с вызывающей, неприятной улыбкой.

Фронтон стиснул зубы, отпуская огромного воина, и тело рухнуло в пыль. В этот момент воротник кольчуги Магурикса дрогнул, и что-то привлекло внимание Фронтона. Наклонившись над хриплым, умирающим предателем, он сунул руку под воротник и вытащил кожаный ремешок, висевший на шее, схватив то, что привлекло его внимание. Он взглянул на маленькую серебряную фигурку. Застёжка плаща в виде обнажённой девушки… самая ценная вещь Друза.

То, что он обнаружил, не стало неожиданностью, когда он прочесывал ремешок: железный символ в форме какого-то галльского духа — трофей Бранногеноса, человека, принесённого в жертву, чтобы стать козлом отпущения за предательские действия Магурикса. Красивое декоративное медно-золотое наручное кольцо, принадлежавшее Галатосу, который лежал мёртвым в каком-то переулке в Дивонанто. Хирургический крюк, вынутый из аптечки Дамиониса. Кольцо с изображением Медузы, которое жило на пальце Вальгуса. Это был список убийств . Трофейное свидетельство деяний Магурикса.

Медленно, истощенный насилием последнего получаса и ужасным осознанием предательства, которое преследовало их на каждом шагу в этой охоте, Фронтон поднялся, словно титан из легенд, его лицо было маской грозового гнева Юпитера.

«Кто-нибудь, вернитесь внутрь и отрубите головы Амбиориксу, тому другому дворянину и друиду. Найдите каждому по мешку и плотно упакуйте вещи. Нам пора возвращаться в армию, а путь ещё долгий».

Пальматус подошел к нему, устало потирая шею.

«Все это было пустой тратой времени, не так ли?»

Фронто пожал плечами. «Возможно. Нам не удалось предотвратить уничтожение белгов, и допросили нас не слишком подробно, но у меня есть один приз… имя: Верцингеторикс».

Глава двадцатая

Лагерь легионов.

Антоний и Приск остановились у входа в лесной штаб в лагере – бывших владениях Цицерона, но теперь прочно захваченном Цезарем. Вокруг лагеря раздавался шум: легионы обустраивались, восстанавливали разрушенное германским отрядом, хоронили и сжигали трупы, собирали столь необходимые припасы. Десять легионов в этом лагере были тесноваты, даже учитывая его размеры, и двум из них пришлось разбить временные лагеря за пределами крепостных валов.

С глубоким вздохом и взглядом друг на друга оба офицера открыли дверь и вошли внутрь, получив разрешение от стоявших на страже всадников-преторианцев.

Большой главный зал здания – всего лишь деревянная копия палатки Цезаря во время похода – был пуст, если не считать генерала, сидевшего за столом перед разбросанными картами, табличками, списками и пергаментами. Антоний нахмурился, и Приск на мгновение забеспокоился, заметив, что генерал, склонившийся над ним и обхвативший голову руками, выглядел каким-то нездоровым. Цезарь, внезапно осознав, что он не один, выпрямился, и они оба – снова с тревогой – заметили пену слюны в уголках его рта и напряженную, изможденную бледность лица.

«Ты в порядке?» — тихо спросил Антоний.

«Хорошо. В целом хорошо, Маркус. На самом деле я не болен, а скорее обеспокоен».

Поскольку признание генерала в беспокойстве было настолько необычным, оба собеседника обменялись тревожными взглядами.

'Сэр?'

«Новости из Рима».

Приск почувствовал упадок духа. Новости, доносившиеся из города до северных окраин Галлии, никогда не были пустячными, и, судя по выражению лица полководца, далекими от добрых. В комнате воцарилась задумчивая тишина, и Цезарь постучал по футляру для свитков перед собой. Приск отметил использование печати Цезаря «Таурус» на воске. В Риме мало кто имел право пользоваться этой печатью. Помимо близких родственников, Приск мог назвать только Публия Клодия Пульхра, любимого разбойника Цезаря и главного преступника.

«Наш хороший, стабильный триумвират шатается и готов рухнуть».

Приск недоуменно склонил голову, но Антоний шагнул вперёд и положил ладони на стол. «Помпей? Он…»

Цезарь покачал головой. «Красс».

«Парфяне?»

Медленный кивок. «И не погиб в бою, как его сын Публий. Он был взят в плен, с позором сдавшись в плен, а затем казнён. Царь царей позаботился о том, чтобы подробный отчёт о его кончине был отправлен в Сирию, а оттуда в Рим».

«Тогда вы с Помпеем...»

Цезарь кивнул. «После смерти Юлии наши отношения не самые лучшие. А Помпей занят созданием в Риме репутации великодушного человека, заручаясь поддержкой всех, кого только можно. Передо мной дилемма: стабилизировать Рим или остаться и довести дело Амбиорига до конца. Что бы я ни выбрал, я обрек себя на неудачу».

Приск прочистил горло и шагнул вперед, чтобы присоединиться к Антонию. «Ты рассказал молодому Крассу?»

Цезарь покачал головой и указал на другой запечатанный свиток на столе, отмеченный клеймом Лициниев. «Этот свиток попал ко мне первым. Красса вызвали, и он должен появиться здесь с минуты на минуту. И Цицерон тоже».

Два офицера снова переглянулись. Встреча Цицерона с полководцем была отложена из-за необходимости расставить легионы, и все знали, что легат уже почти двое суток просидел в своих покоях, обливаясь потом, в ожидании страшной встречи.

«Ты, конечно, его накажешь», — подсказал Прискус.

« Конечно, я его отругаю ».

« Упрекать ?» — фыркнул Антоний. «За глупость и неповиновение этого человека следует пригвоздить к кресту и сжечь».

«Не слишком ли бурная реакция, Маркус?»

«Ну, по крайней мере, вы лишите его командования и с позором отправите обратно в Рим?»

Цезарь медленно покачал головой, и оба офицера снова нахмурились. «Почему?»

«Учитывая ситуацию в Риме, — тихо объяснил Цезарь, — мне необходимо сохранить все связи, которые у меня там есть. Брат Цицерона — один из самых уважаемых ораторов в городе и обладает немалым политическим влиянием. Он уже открыто высказывался против меня в прошлом, и недавно мы пришли к взаимному тихому недовольству, которое не вредит ни одному из нас. Если я отправлю этого идиота домой с позором, я наверняка настрою против себя его брата. Старший Цицерон очернит моё имя в сенате и за его пределами. Нет. Пока что нам придётся нянчиться с нашим своенравным легатом».

Вздохнув с пониманием, они кивнули.

«Более серьёзная проблема в том, что делать с Римом и Амбиориксом. Я поклялся Риму и самой Венере стереть этого человека с лица земли, и я не могу оставить эту клятву неисполненной — это было бы политическим самоубийством. И всё же оставаться здесь, сосредоточившись на нём, и оставить Рим на произвол судьбы кучке лакеев, не способных даже яблоко почистить, — это было бы проявлением невероятной недальновидности».

Антоний подошел и сел на один из стульев сбоку, скрестив ноги и достав из-за пояса неизменную фляжку с вином.

«Боюсь, Гай, никто не сможет принять решение за тебя. Мы можем давать советы, но не более того».

Прежде чем Цезарь успел ответить, по комнате раздался стук, и Цезарь повысил голос.

'Приходить!'

Красс вошёл в кабинет в ослепительных доспехах, в свежевыстиранной и отглаженной тунике и плаще. Несмотря на свою молодость и неопытность, он выглядел великолепно, держа шлем под мышкой – словно одна из статуй полководцев древности на форуме.

«Красс. Хорошо. Садись».

«Я бы предпочел постоять, генерал».

«Вы можете через мгновение пожалеть об этом решении, но как пожелаете. Я вестник новостей, и боюсь, что они не из приятных».

Красс слегка пошатнулся, его нога передвинулась в новое положение, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Приск был впечатлён. «Мой отец, генерал?»

Кивок.

«Парфяне?»

Еще один кивок. «И, боюсь, это еще не все».

«Публий?»

«Да. Похоже, твой отец согласился на переговоры с Царём Царей, когда его армия была уничтожена, и сам он постигла позорная участь, но твой брат отправился в Элизиум, как истинный римлянин, выиграв время для своей конницы, чтобы покинуть поле боя. Мне грустно сообщать эту новость, но я подумал, что лучше сообщить её в сочувственном тоне, чем в холодном письменном послании». Он протянул нераспечатанный свиток, и Красс взял его и спрятал, не сломав печати. Рука его слегка дрожала, но Приск всё ещё был удивлён проявленным самообладанием.

«Ваша ситуация в Риме изменится, генерал».

Приск снова с удивлением отметил, как внезапно молодой, полный энтузиазма офицер почти исчез, поглощённый тенью отца и брата. Он слышал о командовании легата в лесу и сожжении выживших и считал это ещё одной ступенькой ниже по лестнице сурового духа своей семьи. С каждым месяцем юноша становился всё ближе к брату, и вот теперь Красс разговаривал с Цезарем почти как с равным. Приск почти ждал, что Цезарь возразит, но полководец лишь кивнул и сочувственно улыбнулся.

«Конечно, но пусть моё положение вас не беспокоит. Ваше дальнейшее командование здесь гарантировано, если вы этого пожелаете, но я также вполне пойму, если вы решите отказаться от него и вернуться в Рим. После смерти отца вам придётся многое устроить и позаботиться о многом».

Красс кивнул. «Спасибо. К сожалению, я вынужден — я вынужден — уйти в отставку. Как вы и сказали, Риму потребуется моё присутствие».

Цезарь кивнул. «Я подготовлю соответствующие коммюнике, подтверждающие, что вы проявили себя на посту командующего и что ваше кратковременное пребывание у власти никоим образом не является показателем ваших способностей, а скорее семейной трагедией. И будьте уверены, что я окажу любую помощь в Риме. Вам стоит лишь спросить меня или любого из моих агентов или клиентов».

Красс кивнул, и на его лице появилась легкая, невеселая улыбка.

«Не бойся, генерал… Я твой человек, а не Помпея. Хотя я и обязан тебе лишь благодарностью за службу здесь, я никогда не свяжу свою семью с этим жирным безумцем — тень моего отца будет преследовать меня до конца моих дней, если я это сделаю. В обмен на твою поддержку моих начинаний в городе, я отплачу взаимностью и помогу уравновесить ситуацию против Помпея. Если это всё, Цезарь, мне нужно начать подготовку. Рим — это долгий путь».

Цезарь кивнул. «Боги с тобой, Марк Лициний Красс. Будь здоров».

Молодой легат отдал честь, повернулся на каблуках и открыл дверь, чтобы уйти, в этот момент Цицерон, остановившийся снаружи, почти комично ввалился в комнату.

«Подслушиваешь, Цицерон?» — с язвительной усмешкой бросил Антоний.

«Вряд ли», — резко ответил легат, профессионально кивнув, когда Красс вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Цицерон отдал честь, и Приску пришлось сдержать улыбку, когда Цезарь демонстративно повернулся к остальным двум, не подавая виду, что вообще заметил Цицерона.

«Думаю, Красс будет полезен в Риме. Меня немного смягчает то, что он так яростно ненавидит Помпея».

«Честно говоря, я буду рад его отставке», — признался Приск, и Антоний с Цезарем нахмурились. «Всего за один сезон, — объяснил Приск, — он превратился из неопытного и неэффективного юнца в непредсказуемого педанта. Я вижу, как в нём разгорается огонь, очень напоминающий мне его сородичей. Десятый легион без него, безусловно, будет лучше».

Цезарь улыбнулся. Какую бы роль он ни отводил Приску, тот всегда считал себя членом Десятого легиона. Цицерон, стоявший позади, многозначительно прочистил горло. Они отметили, что на нём не было свежевыглаженной туники и начищенных доспехов. На самом деле, с грязью на сапогах, он напоминал измотанного в боях солдата. Несмотря на искушение счесть это лишь фасадом, Приск достаточно хорошо знал последние годы Цицерона, чтобы позволить ему немного свободы действий. Несмотря на этот идиотский вызов, когда он командовал лагерем, Цицерон не раз отличился в Галлии и заслужил славу зимой, обороняясь от эбуронов.

«А, Квинт. Сядь, приятель. Ты не на суде».

Приск увидел выражение лица Антония, прежде чем тот прикрыл его горлышком фляги с вином. Старший командир явно был другого мнения. Цицерон же просто стоял, выглядя усталым.

«Я бы предпочел постоять, сэр».

«Сегодня все встанут. Ну что ж. Знай, что я разочарован твоей неспособностью следовать моим указаниям, Цицерон».

Усталый легат открыл рот, пытаясь возмутиться, но Цезарь махнул рукой и заговорил первым: «Я дал вам чёткий приказ не разделять свои силы и не покидать форт, и я дал вам слово, что мы будем там до календ».

«Генерал, нам грозил голод во всем легионе, а многочисленные раненые истощали запасы продовольствия».

«Когда мы вернулись, Цицерон?»

Легат молчал.

«Когда мы вернулись?» — тихо и терпеливо повторил генерал.

«В календы, сэр».

«Умерли бы к тому времени люди от голода?»

«Ну, нет, но…»

«Так что вы понимаете мое разочарование».

Цицерон снова разгневался и в гневе открыл рот.

«Но, кроме того, — спокойно сказал генерал, — мне кажется, что во время осады вы и Четырнадцатый вели себя достойно и эффективно. Насколько я понимаю, единственное неверное решение в бою принял ваш примпил, и, похоже, он поплатился за свои ошибки. Насколько я понимаю, ваш успех в немалой степени был обеспечен Бакулом из Двенадцатого, одним из раненых, а также орлоносцем легиона?»

Цицерон кивнул, смирившись. «Аквилифер Насика получит похвалу, а Бакул тяжело ранен, Цезарь, но медик говорит, что он будет жить, если мы сможем привязать его к кровати и не дать ему вмешиваться в ход событий».

Цезарь улыбнулся, вспомнив несколько личных воспоминаний о центурионе-ветеране. Он сражался бок о бок с Бакулом в толпе, когда белги впервые оказали сопротивление римлянам, и неукротимый дух этого человека уже тогда произвел на полководца впечатление.

«Кажется, мы поняли друг друга, Цицерон. Уверен, ты больше меня не разочаруешь».

«Ты хочешь, чтобы я сохранил свое командование?» Цицерон удивленно моргнул.

«Пять сезонов безупречного и стратегически грамотного командования заслуживают признания, несмотря на любые моменты недальновидности. Конечно, я хочу, чтобы ты сохранил свой пост, Цицерон».

Он откинулся назад и взглянул на двух других присутствующих в комнате, и по этому взгляду Приск понял, что Цезарь принял другое решение.