Легионеры, сидевшие на траве, поспешно выхватили из запасной руки, зажатой за щитом, запасной пилум и приготовили его для второй волны. Квадрат ругал себя за то, что согласился оставить запасной пилум среди припасов для удобства передвижения по лесу, но, по крайней мере, каждый взял по одному. Некоторые когорты ради скорости решили вообще обойтись без пилума.

Остановившись, Квадрат сосчитал до шести. Не стоило целиться слишком быстро вторым залпом — целей станет меньше, а карабкающиеся солдаты окажутся в большей опасности. На шесть он помахал центуриону, стоявшему с рядами солдат, и тот опустил руку. Вторая волна из двухсот пилумов взмыла в воздух как раз в тот момент, когда — к счастью — снова показались головы защитников, готовясь обрушить на них новые камни. Пиламы нанесли ужасающий урон эбуронам, и Квадрат с облегчением улыбнулся, увидев, как первый легионер добрался до входа в пещеру, и понял, что успел выхватить меч, прежде чем двинуться вперёд.

Лишившись пилумов, воины, отступившие назад по траве, бросились вперёд. Подняв щиты, они образовали крышу над легионерами, ожидавшими возможности подняться наверх, когда белгская метательная атака возобновилась, хотя и гораздо слабее и разрозненнее. Теперь у входа в пещеру боролись разъярённые легионеры.

Квадрат вздохнул и отступил назад, наблюдая, как лучник-эбурон, все еще держа лук в руке, внезапно появился из устья пещеры, в разгар боя, спотыкаясь и падая в пропасть, а легионеры внизу раскрыли крышу из щитов, давая ему возможность упасть на землю и приземлиться в треске ломающихся костей.

Вдоль всех скал люди карабкались по красной скале и исчезали в пещерах с мечами и кинжалами в руках и выражением чистой кровавой жажды убийства на лицах.

Всё закончится в мгновение ока. Плечи Квадрата поникли, и он прислонился к толстому молодому деревцу. Опытный кавалерийский командир, он сомневался, стоит ли ему командовать пехотой, но Каниний был настойчив. У него не было достаточно старших офицеров для распределения по отдельным когортам в этом бою, а Квадрат был необходим.

Одно было ясно: когда они вернутся на север, в лагерь Цицерона, и высшее командование решит признать, что Амбиориг пропал, ему, чёрт возьми, придётся вернуться в кавалерию. К чёрту этого ходячего жаворонка!

Где-то наверху легионер с хриплым смехом выкрикнул какую-то шутку об Икаре, а из устья пещеры выскочил вопящий воин-эбурон и устремился навстречу своей гибели.

* * * * *

Венитут был горд. Поколения его рода несли в крови гордость белгов, защищая свои земли от древних предков по ту сторону Рейна, от галльских вторжений и, конечно же, от бесконечных междоусобных войн, жертвами которых становились эбуроны с соседними племенами.

Он не был королём или вельможей. Он не был друидом или воином с рукой, полной колец, и сверкающим клинком. Он был земледельцем, отцом и дедом. Но он был Эбуроном, и всякий раз, когда его король или его люди звали, он натягивал рваную кольчугу деда, поднимал копьё, лежавшее в углу хижины, прощался с женщинами и отправлялся учить врагов, что значит быть белгами.

Венитутос был горд.

Четыре года назад он был у реки Сабис, когда великий союз бельгов твёрдо стоял перед армией Цезаря и почти остановил полководца. Шрам, рассекавший всю его левую руку, ежедневно напоминал об этой почти победе. Прошлой зимой царь призвал его уничтожить римские войска, осмеливавшиеся зимовать на землях эбуронов. Его глухота в левом ухе и боль в костяшках пальцев напоминали о той битве.

Римляне снова и снова узнавали, что значит противостоять белгам.

Да, Венитутос гордился.

Но он был ещё и отцом. И дедом. И донельзя тосковал по смерти. Одно дело – навязать войну Риму или воинственному соседу, защищая свой народ. И совсем другое – провоцировать римского быка, который топтал их земли, сминая людей копытами. Это значило бы подтолкнуть военную машину Цезаря к убийству его семьи, а близнецы и остальные заслуживали лучшего.

Ибо, хоть Венитутос и был горд, он также был готов принять разумные доводы. Эбуроны потеряли всё, что бы ни думали их самые благородные вожди. Теперь простым людям оставалось лишь держаться подальше от бронированного монстра, с хрустом ступающего по их землям, защищать своих близких и ждать, пока всё уляжется, и Цезарь обратит свой взор на что-то другое.

Если бы он знал хоть что-то о короле Амбиориге или его местонахождении, он бы с радостью выдал это римлянам в обмен на безопасность своей семьи. Но даже это не помогло. Он ничего не знал.

И вот он и его родня спрятались самым неподобающим для Эбуронов образом.

Римляне прошли здесь три дня назад, их стальные и багряные ряды опустошали, казнили всех эбуронов, которых встречали, и сжигали фермы и деревни. В этой же долине были сожжены ещё три фермы, тела их владельцев брошены в огонь. И поселение у истока реки постигла та же участь. Венитутос прятался в кустах у главной дороги с женой и детьми, затыкая им рты руками, чтобы внуки не шумели, наблюдая, как старик Анеунос умирает в жалкой драке, а их полководец – по-видимому, Лабиен – с отстранённой холодностью отдаёт приказы об убийстве своих детей.

Каким-то образом римляне довольно основательно продвинулись по долине, сжигая и убивая, но не затронули две фермы, одна из которых принадлежала Венитутосу. Он поблагодарил Ардуэнну за убежище и защиту и пообещал высечь в её честь камень, когда всё это закончится.

А вчера вернулись римляне. Ему было трудно поверить в такую неудачу, но, прислушиваясь из укрытия у главной дороги, он услышал разговор разведчиков ремиев – он ни слова не знал по-латыни, но римляне наняли столько его людей, что ему никто не был нужен. Разведчики говорили о том, как пересекли путь армии Лабиена и что нашли в долине только одну нетронутую ферму. Цезарь, который, похоже, сам командовал этой второй армией, сжёг эту ферму и распял семью, оставив их умирать от клювов и когтей птиц или в урчащей пустоте голода, где их конечности постепенно выворачивались, пока они висели. Разведчики бормотали о двух других римских отрядах в лесу и о том, чтобы повернуть на север, к проклятому лагерю Сабина и Котты, где их ждали повозки, и Венитут почувствовал лёгкий трепет при воспоминании о победе своего племени над этим лагерем.

Венитутос дождался, пока армия уйдёт, вознёс ещё несколько молитв великой Богине, прошёл мимо своей фермы – теперь единственной уцелевшей в долине – и старательно снял распятую семью. Выжить удалось лишь старику и одному из детей, и Венитутос позаботился о том, чтобы с мёртвыми обошлись по-старому.

Три армии.

Римляне повсюду!

В это было трудно поверить, и это, несомненно, прозвучало как похоронный звон для Эбуронов.

А сегодня утром, стоя в дверях своей хижины и вдыхая тёплый летний воздух леса, Венитутос задумался: что же он сделал, что так разгневал невидимые силы? Несмотря на защиту Ардуэнны, долина пала под натиском двух римских армий, и теперь он смотрел, как его семья спешит вниз по берегу к своему последнему убежищу у ручья, и закрыл глаза.

Эта армия направлялась прямо на него. Хотя они, вероятно, направлялись в какое-то неизвестное место, они не могли пройти мимо, не заметив ферму.

То, что они не были римлянами, не имело особого значения.

Венитутос видел их на рассвете, в двух милях отсюда, где они остановились, чтобы осмотреть сгоревшую ферму, и почувствовал прилив надежды при виде своих собратьев-воинов, собравшихся в боевой отряд. Он чуть не выскочил из-за деревьев, чтобы приветствовать их, когда заметил различия. Это были не эбуроны. Даже не белги. Это были германцы из-за великой реки.

А это означало, пожалуй, даже большую опасность, чем римляне.

Всем было известно, и слухи передавались из уст в уста в течение нескольких дней, что римляне с благословения Цезаря предлагали головы и кошельки эбуронов любому племени, которое пожелало бы их захватить. Племена за рекой веками враждовали и враждовали с эбуронами, и им было бы весьма заманчиво получить их трупы. Несмотря на всю ненависть германцев к Риму, они были готовы выполнять для него грязную работу, если это означало грабежи, убийства и даже небольшую месть давнему врагу.

А то, что они сделают с эбуронами, по сравнению с распятием покажется милосердием. Выпотрошенный столб, дыба, нож для снятия шкур. И, конечно же, изнасилование всех женщин независимо от возраста, а часто и мужчин, и мальчиков. По сравнению с этим чистая римская смерть покажется раем.

И вот они снова отправились туда и спрятались в лесу.

Услышав первые звуки приближающегося отряда, он с сожалением взглянул на свою хижину, жалея, что не смог сохранить больше, если бы у него было время, и поспешил вниз по берегу к ручью и роще, где хранились их немногие ценные пожитки.

Спустившись в подлесок, он поцеловал жену в голову и потянул любопытных близнецов вниз с верхней листвы, в более укрытие. Семья затаила дыхание.

Налётчики хлынули с дальней стороны поляны, словно вода из прорванной плотины. Сотни мужчин, татуированных и раскрашенных, украшенных торквей и браслетами, в основном с голым торсом, но иногда и в кольчугах, хлынули из-за деревьев в хижину, амбар, склад и даже в курятник. Их крики разочарования были слышны даже издалека, когда они увидели, что ферма заброшена и бедна. Один или два из них выместили свою злость на немногих оставшихся курах, ударяя их о стену хижины и даже разрывая их пернатую плоть острыми зубами.

Сожгут ли они хижину? Венитутос снова вознёс молитву великой богине Ардуэнне, чтобы её ферма избежала этого очередного лишения. Ветер шелестел листьями, не давая никакого ответа. Богиня была известна своим непостоянством и легко впадала в ярость. Признавшись – пусть даже только себе – в желании покончить со всем этим, она всё равно укроет его? Ардуэнна обладала опасным чувством юмора и быстро впадала в гнев.

И эти две черты никогда не были более очевидны, чем сейчас, когда соплеменники отвлеклись от хижины, оставив ее невредимой, неповрежденной и совершенно нетронутой, и сосредоточились только на следах, оставленных на мягкой, покрытой росой утренней траве.

Венитутос тихо выругался. Он послал остальных в обход, через корни деревьев и вниз по осыпи, чтобы не оставлять такого следа, но, торопясь присоединиться к ним, забыл сделать это сам и оставил линию от хижины до их убежища.

«Выходи!» — прорычал резкий немецкий голос.

Венитутос молчал, хотя он слышал слабый плач детей на руках у матери и ее собственное бормотание, выражавшее панику.

«Сугамбры уже здесь, коротышка», — проревел со склона огромный светловолосый зверь со сломанным носом, замедляя шаг по мере приближения к роще. «Теперь не нужно бояться римлян!»

Нет , подумал Венитутос. Теперь мне нужно бояться сугамбров .

Но печальная правда оставалась: они оказались в ловушке. Перед ними простиралась поляна, полная немцев. Позади них тянулся узкий овраг, опасный и замедляющий продвижение на виду у врага. А роща была небольшой. Сугамбри не потребовалось бы много времени, чтобы выкорчевать их. Теперь их единственной надеждой были переговоры.

Но он думал об этом всё утро, с тех пор как увидел германских налётчиков. Подведя римские армии так близко к ферме, что он чувствовал их пропитанное вином дыхание, Ардуэнна сделала ему подарок. Она вложила в его руки единственное, что могло откупиться от сугамбров.

Глубоко вздохнув, он жестом велел семье молчать и не высовываться, а затем, пошатываясь, выбрался из подлеска и оказался на виду. На дрожащих ногах, протянув руки в мольбе, он сделал несколько шагов и остановился перед вождём сугамбри.

«Приветствую, великий вождь».

«Где твои товары?» — рассеянно ответил мужчина, глядя мимо него на рощу.

«Я бедный фермер без богатства, — ответил он. — Мне нечем украсить таких великих людей. Только несколько инструментов и немного зерна, изъеденного крысами».

«Держу пари, у тебя теплые и удобные женщины», — с ухмылкой бросил немец, все еще глядя мимо него.

«А если бы я мог предложить тебе богатство, славу и легкую победу, какова была бы для тебя их ценность?»

Впервые взгляд лидера сугамбри скользнул обратно к Венитутосу и задержался на его лице, большие брови нахмурились.

«Загадки?»

«Никаких загадок, великий вождь. У нас ничего нет. Мы недостойны твоего внимания. Но всего в дне пути к северу отсюда — максимум в двух — находится лагерь в Долине Крепости, где зимой эбуроны перебили их легион».

«Место трупов и призраков», — выплюнул немец.

«Более того, — улыбнулся Венитутос. — Римский полководец разместил там все богатства и припасы своей армии, совершая набег на этот лес. Подумай о добыче, награбленной десятью легионами , великий вождь. Подумай о славе, которую принесёт убийство небольшой стражи и отнятие у Цезаря всего ценного. Более того: подумай, какой ущерб ты нанесёшь Риму! Ты можешь парализовать их армию».

Вождь сугамбри был явно заинтересован, его губы шевелились в молчаливом расчёте. Его глаза на мгновение расширились, когда он прикинул, сколько товаров потребуется для содержания такой армии.

Венитутос улыбнулся. Он поймал этого человека. Это была добыча, от которой не мог отказаться ни один главарь набегов.

«Вы в этом уверены?

«Я слышал это от разведчиков армии Цезаря, хотя они и не знали, что я их подслушиваю. Приведи сугамбров к большей славе, чем разграбление простой фермы».

Двое других военачальников теперь пробирались по влажной траве, один из них был высоким и сильным, восседая на коне; его жесткая шевелюра была обнажена и отмечена узорами, которые защищали его от земного зла и от божественной магии.

«Почему ты медлишь, Адельмар?»

«Этот фермер знает о римском обозе».

'Так?'

«Подумай только, Гервульф! Всё припасы для десяти легионов. С небольшой охраной. И вся римская армия в этом дурацком лесу ищет своего трусливого короля. Мы могли бы забрать всё это и вернуться на другой берег реки, на свою родину, прежде чем Цезарь даже узнает о нашем присутствии!»