Фронто одобрительно кивнул, оглядывая окрестности. «Кто-нибудь знает, куда мы движемся дальше?» — спросил он, нахмурившись.

«Мне казалось, ты сказал, что знаешь, где это?» — ответил Бальбус, закатив глаза.

«Да. С форума . Но я понятия не имею, где я сейчас. Я даже форум найти не могу . Ещё пара поворотов, и я сам себя вряд ли найду!»

«Тогда дай мне подсказку», — устало попросил Бальбус.

«Это через дорогу от овилии, может, в ста шагах».

Бальбус повернулся к остальным и указал через дорогу на рощу сосен, окружавшую почти такой же колумбарий. «Значит, это должно быть там?»

Пальматус кивнул и указал в сторону. «Туда. Посмотри направо, за деревья… там видна вершина чудовища Помпея. Она будет где-то там».

Доверившись указаниям единственного члена группы, который провел в городе хоть сколько-нибудь продолжительное время в последние годы, группа пересекла дорогу и свернула на тропу, больше похожую на проселочную, направляясь к монументальному мраморному изгибу нового театра Помпея, возвышавшегося вдали над крышами и деревьями Марсова поля.

Они молча шли дальше, каждый в сопровождении собственных мыслей, обратно через зелень к более густонаселённому району недавних построек, отмечавшему части священного места, поделённые на части и проданные дружкам сената. Фронтон был бы раздражён, если бы не… но всё равно перестал заботиться о самом городе. В эти дни он казался бурлящим ульем змей, крыс и тараканов, все в человеческом обличье, и все, кто хоть сколько-нибудь ценен как человек, похоже, покинули столицу, перебравшись в более сельские уголки.

Пусть они живут в своём городе. Отныне он, как и его семья, будет жить в Массилии или Путеолах, приезжая в столицу только по делам. Постепенно они приближались к предполагаемому месту своей цели. Вскоре большая арка театра скрылась за многочисленными зданиями величайшего города мира, и Фронтон снова не имел представления о своём местоположении, полагаясь на ориентацию Пальмата.

Наконец, ещё через полчаса пути, группа вышла на мощёную дорогу с дренажной канавой – настоящая роскошь после троп, по которым они бродили до сих пор. Впереди, среди новых домов, каждый год вырастающих и заполняющих землю, и монументальных построек богачей, овилия представляла собой странное зрелище. Место, где население собиралось для голосования, овилия представляла собой открытое пространство длиной в несколько тысяч футов и такой же ширины, окружённое аккуратным, ухоженным забором и разделённое на проходы для голосования отдельных собраний, всё это было усеяно табличками и указателями, указывающими людям их места. Несмотря на всё, что происходило в городе в эти дни, было несколько обнадеживающе видеть, что бандиты, пьяницы, проститутки, хулиганы и так далее, похоже, оставили это место в покое, уважая его функцию в управлении своим городом.

Обернувшись, он с удивлением обнаружил, что они вышли из переулка почти на то место, куда и планировали. Довольно большой кирпичный колумбарий, украшенный мраморным фасадом и высокой статуей Венеры, стоял в окружении аккуратно подстриженных самшитовых изгородей и небольших цветников, а ряды подстриженных сосен обозначали границы участка сзади и по бокам. Элегантно. Признак благородства, но со вкусом и долей скромности.

«Вот», – объявил он, несколько излишне, учитывая, что остальные уже повернулись вместе с ним, чтобы посмотреть на гробницу. В здании хранились останки Юлиев и других членов их обширной семьи. Всего десять лет назад, когда Фронтон впервые посетил Цезаря после смерти его первой жены, оно было простым кирпичным – как и другие, которые они видели сегодня утром, – но великий полководец и проконсул, ныне сияющая звезда дома, украсил фасад и позаботился о том, чтобы богине-прародительнице семьи были оказаны подобающие почести.

«Для Цезаря будет мучительно не навестить мать в Паренталиях, — вздохнул Фронтон. — Разве это святотатство, если мы сделаем это за него? Я, конечно, знал Аврелию, но она нам не мать».

«Подозреваю, боги более гибкие и снисходительные, чем большинство жрецов пытаются нам внушить», — печально улыбнулся Бальб. «Жаль только, что мы не можем попасть внутрь, но, по крайней мере, там есть приятный сад, где можно посидеть за едой, а рядом со статуей есть алтарь для возлияний».

Фронтон кивнул. Он подумывал навестить одну из племянниц Цезаря и попросить ключ, но три Атии были совершенно не в его вкусе – карьеристы, склонные к показной роскоши. Лучше держаться от них подальше ради таких мелочей. Даже Цезарь не раз намекал ему, как он разочарован потомством своих сестёр.

Он всмотрелся в тени сосен и нахмурился.

«Дверь открыта, Квинт».

Бальб проследил за его взглядом и сам нахмурился от удивления и подозрения. Если Юлии пришли отпраздновать Паренталию, вокруг стояла дюжина вооружённых бывших легионеров, чтобы не допустить беспорядков, так что тот, кто был внутри, вряд ли замышлял что-то недоброе.

Фронтон повернулся к Пальматусу и Галронусу и, надеясь, дал им ясные и понятные жесты, чтобы они обошли мавзолей, проверили тыл и затем встретили его и Бальба у двери, фактически заперев незваного гостя внутри. Масгаве он жестом показал, что нужно защитить женщин. Бывший гладиатор кивнул и занял оборонительную позицию рядом с Луцилией, Бальбиной и Фалерией, его взгляд метался по улице, ловя каждое движение.

Фронтон наблюдал, как двое воинов обходят угол колумбария, и, как только они скрылись из виду, они с Бальбусом тихонько подкрались к двери и открытым железным воротам. Фронтон, несмотря ни на что, поймал себя на том, что довольно улыбается. Год назад он бы ворчал на свои суставы и мышцы и производил бы больше шума, чем триумфальный парад, крадучись пересекая сад. Ха. Кого он обманывает? Год назад он бы всё ещё был в двух милях позади, сидел на скамейке, потирая колено и чуть не плача. Он бы сюда не добрался . Масгава чертовски хорошо поработал, чтобы вернуть его в форму.

Как раз когда Фронтон и Бальбус достигли ближнего угла здания, из дальнего появились Галронус и Пальматус, жестами показав, что ничего не нашли. Хорошо. Значит, кто бы это ни был, он всё ещё внутри.

Хотя ни у кого из них не было оружия, даже несмотря на то, что они уже находились за пределами города, все четверо смогут достойно проявить себя в случае возникновения проблем. Фронто поиграл мускулами и кивнул.

Четверо мужчин закрыли дверь. Замок висел открытым, что говорило о том, что злоумышленник либо имел доступ к ключу, либо был искусен в открывании замков. Слабое оранжевое мерцание заплясало на тёмной каменной кладке портала, и Фронтон прищурился, прищурившись от дневного света, приближаясь, чтобы не оказаться практически слепым, заглядывая в мрачный вход.

Шагнув в дверной проём, он снова широко раскрыл глаза – быстро, на случай, если кто-то прячется у выхода, – и поднял руки, готовые защищаться или атаковать в случае необходимости. Окидывая взглядом открывшуюся перед ним сцену, он автоматически шагнул внутрь и вбок, чтобы остальные трое могли войти.

Пассажир, по-видимому, был один.

Фронто моргнул.

Оранжевое сияние освещало одинокую фигуру — молодого человека лет десяти-одиннадцати, стоявшего у алтаря с серебряной чашей в руке. Свет отражался от поверхности свежего вина в чаше на камне, а рядом лежали крошки и кусочки нескольких лепёшек.

Пока остальные трое шли рядом с ним и шаркали у края, пока фигура поворачивалась к ним лицом, Фронтон шагнул вперёд, чтобы свет небольшой масляной лампы на полке освещал его лицо. Молодой человек, казалось, совершенно не боялся.

Волосы у него были явно светлые, хотя оттенок было трудно разглядеть в пляшущем оранжевом свете. На нём была хорошо сшитая и дорогая туника какого-то бледного цвета и лёгкие туфли из телячьей кожи. Он был хрупкого телосложения – можно даже сказать, тщедушного – и невысокого для своего возраста, что было заметно по его лицу, но что-то в нём таило в себе силу, неподвластную его физическому облику.

«Если вы здесь, чтобы причинить ущерб или украсть вещи, я хотел бы напомнить вам, кому принадлежит этот колумбарий. После такого позора вам негде будет спрятаться от Юлиев, и я уверен, вы это поймёте. Так что, если вы здесь по дурному делу, рекомендую вам немедленно убираться отсюда».

Он вылил остатки содержимого своей чаши в рот, проглотил и поставил сосуд на алтарь. «Но вы же не злоумышленники, правда?»

Фронтон скорее почувствовал, чем увидел, как Бальб расслабился и сделал шаг вперед.

«Возможно, — тихо сказал мужчина постарше. — Воспитанному парню опасно бродить по городу одному. Где твой эскорт?»

«Дома», — небрежно ответил молодой человек. «Вероятно, обыскивает дом по поручению моего наставника. Но я знаю этот город, старик, и знаю, как безопасно по нему передвигаться. Мне ничего не угрожает».

«Даже от нас?»

«Вряд ли!» — мальчик невесело усмехнулся. «Четверо мужчин — трое из них в военных ботинках с заклёпками — все пропахли свежей морской солью, один из них галльский дворянин, а другой в галльской гривне?»

Фронтон моргнул. Как парень смог так быстро всё это разглядеть, особенно в почти полной темноте?

«Как поживает мой дядя?» — добродушно спросил юноша. «Передай ему привет, когда увидишь его в следующий раз».

«Мы могли бы быть людьми Помпея», — с ноткой раздражения предположил Фронтон.

— Думаю, нет. Теперь, когда он передал Первый легион моему дяде, у него нет действующих легионов, и в любом случае он вряд ли одобрит армию, в рядах которой галл служит с полным авторитетом. Вот такие решения принимает мой дядя. Вино?

Фронтон все еще качал головой от удивления, когда Бальб шагнул вперед. «Октавиан? Сын Атии?»

«Да, я такой. Вы вернулись из Галлии или направляетесь туда?»

«По пути на север», — тихо сказал Фронтон. «Мы решили заехать и почтить память твоей прабабушки, ведь сейчас Паренталия, а твой двоюродный дедушка застрял так далеко с армией. Тебе, случайно, не пришла в голову та же мысль?»

«В некотором смысле», — улыбнулся Октавиан. «Достаточно сказать, что я не был впечатлён теми молитвами, свидетелем которых я был до сих пор, и чувствовал, что баланс необходимо восстановить». Он выпрямился и расправил плечи. «Однако мне пора вернуться и развеять страхи моей наставницы-женщины. Пожалуйста, допейте оставшееся вино из этого кувшина. Я оставлю его здесь, это цекубанское вино опимийской выдержки, стоящее больше годового жалованья центуриона. Было бы преступлением растратить остаток».

Фронто понял, что он все еще качает головой, и остановился, почесав подбородок.

«Хотите, чтобы вас проводили обратно домой?»

«В этом нет необходимости. Вырази своё почтение, солдат, и удачи вам всем. Помоги моему дяде, чем можешь, и убеди его как можно скорее завершить дела с новой провинцией. Каковы бы ни были его планы относительно наместничества, он не может позволить себе надолго предоставлять Рим самому себе. С каждым месяцем город всё больше превращается в гнойную яму безумия. Скоро в Северной Галлии будет безопаснее, имея только ложку и тунику, чем на форуме, окружённом стражей».

Он одарил их приятной, слегка кривоватой улыбкой и, кивнув в знак приветствия, вышел мимо Фронтона и Бальба на свет, где они слышали, как он обменивался любезностями с дамами.

Четверо обитателей гробницы обменялись взглядами.

«Не знаю, как вы трое, но этот парень, кажется, пугающе похож на своего двоюродного деда».

Бальб кивнул. «Из племянниц Цезаря мать Октавиана всегда была самой умной — лучшей в своём роду. Она, конечно же, моя дальняя родственница».

Пальматус покачал головой, скривив губы. «По моему опыту, почти каждый знатный римлянин слишком уж близок к кому-то, если вы понимаете, о чём я? Бледный, с выпученными глазами, горловым яблоком размером с кочан капусты и всей гибкостью ума, как у осла, который нагадил».

Он обернулся и заметил в тусклом мерцающем свете, как Фронтон и Бальбус бросали на него гневные взгляды.

«Кроме присутствующих, конечно». Он усмехнулся с лукавой ухмылкой. «Ещё кому-нибудь не терпится попробовать фирменное вино этого парня?»

Фронтон сохранял хмурое выражение лица еще мгновение, а затем рассмеялся и усмехнулся дерзкому юмору, которого он ожидал от бывшего легионера-плебея.

«Почему бы и нет? Давайте совершим возлияние за Аурелию Котту и юную Джулию и поднимем тост за щедрость генерала и его внучатого племянника».

Переходя дорогу, чтобы забрать кувшин с редким и необыкновенным вином, оставленный им молодым Октавианом, он размышлял о семье. Любопытно, что теперь, когда он связал себя узами брака с Бальбом, а Бальб был двоюродным братом Атии Цезонии, это означало, – как он полагал, – что между ним и полководцем существует весьма дальняя родственная связь. Он чуть не рассмеялся, осознав это.

Утро снова унесло их на север, на войну. Но сегодня группа собиралась расслабиться и насладиться Римом, насколько это было возможно.

«Галронус, тебе лучше выйти и привести Масгаву и девочек. Луцилия, похоже, в последнее время отказалась от вина, но Фалерия оценит это винтажное вино».

* * * * *

Буцефал раздраженно заржал, по-видимому, испытывая желание побегать и потянуться, несмотря на строгие слова Фронтона и его бережную хватку на поводьях. Он почти не ездил верхом в последний год, а его любимый конь, которого Лонгин завещал ему целую вечность назад, в далёком мире, большую часть этого времени провёл в конюшне, на привязи, лишь ненадолго выезжая на нём в Путеолах. И действительно, путешествие под палубой сначала на либурне, а затем на триреме Цезаря из Остии в Массилию, казалось, сделало коня ещё более нервным.

«Спокойно, чёрный ублюдок», — процедил Фронтон сквозь зубы, пытаясь направить Буцефала вправо, используя и поводья, и колени. Повозка, с готовностью предоставленная одним из самых услужливых членов городского собрания, грохотала позади, везя трёх женщин. Бальб ехал впереди, а остальные трое замыкали шествие.