«Марк Антоний?»

Фронтон моргнул, переводя взгляд с прекрасной молодой женщины позади него на источник голоса. На причале, среди работающих матросов и докеров, стоял мужчина в форме офицера и плаще, хотя и без оружия и доспехов. Это был высокий мужчина с худым, мышиным лицом и подёргивающимся носом. Его редеющие волосы представляли собой странную смесь светло-серого и седого.

«Нет», — ответил Фронтон. «Антоний снова там, наверху».

Сойдя с трапа и протянув дамам руку, чтобы они могли выйти, он наблюдал, как Антоний появляется у перил. «Это ваш человек», — сказал он высокому солдату.

«Марк Антоний?» — повторил мужчина, на этот раз поднимаясь на палубу.

«Это я», — ответил Антониус. Не дожидаясь, пока опустеет трап, слегка пьяный командир просто взобрался на перила и спрыгнул на причал. Фронтон смотрел, как мужчина жёстко приземлился, наверняка повредив все кости и органы. Падение с таким размахом могло бы привести к перелому ноги!

Антоний усмехнулся, его щеки вспыхнули. «Марк Антоний, недавно командующий кавалерией проконсула Сирии, а ныне помощник проконсула Галлии». Он замолчал, нахмурившись, и его взгляд остановился на высоком человеке. Вновь прибывший офицер подозрительно отступил назад, его походка напомнила Фронтону журавль-долгоножку. «Гирций?» — рискнул спросить Антоний.

«Ах, да?» — ответил мужчина, нахмурив брови.

«Мне было сказано следить за тобой, — улыбнулся Антоний. — Описания, которые мне дали, поразительно точны».

Гирций нахмурился ещё сильнее, а Антоний снова громко рассмеялся. «Ничего плохого, друг мой». Он повернулся к Фронтону. «Это, Марк, Авл Гирций. Он человек Цезаря, недавно из Аквилеи». Он снова повернулся к Гирцию. «Что заставило тебя вылезти из укрытия во дворце полководца, Гирций?»

Похожий на богомола человек неодобрительно прочистил горло и, поморщившись, отступил ещё на шаг. Фронтон подозревал, что причиной отступления Антония стало вино, пахнущее вином.

«Меня, как и всех вас, вызвали в Самаробриву, но мне было поручено встретиться с вами здесь и передать дальнейшие указания генерала».

Фронто насторожился, услышав эту новость.

«Продолжай?» — подбодрил вновь прибывшего Антоний.

«Тебе надлежит отправить несколько своих спутников в Цизальпинскую Галлию. Бывший легион Помпея — Первый — расквартирован в Аквилее в соответствии с соглашением, ратифицированным сенатом, и тебе надлежит послать человека, который возьмёт на себя командование и поведёт его на север, в Самаробриву, при первой же возможности. К этому человеку должен присоединиться второй, который возьмёт под своё командование молодой легион — Пятнадцатый, — набранный там и укомплектованный опытными офицерами из окрестных городов. У меня есть лошади и подходящий военный эскорт, готовый отправиться вместе с ними. Для ускорения они могут воспользоваться Фламиниевой дорогой».

Антоний, казалось, не моргнув глазом воспринял неожиданную новость о двух новых легионах, особенно один из которых был помпейским. Он кивнул. «Что-нибудь ещё?»

«Да. Другой человек должен отправиться на север, в лагерь в Кремоне, расформировать лагерь и собрать всех солдат, будь то ветераны или новобранцы, офицеры или легионеры, и отвезти их в Самаробриву, чтобы переформировать Четырнадцатый полк, который был уничтожен несколько месяцев назад».

Фронтон отступил, словно его ударили. Легион уничтожен ? Значит, всё было именно так плохо, как и предполагал Приск. Внезапно всё его внимание было сосредоточено на текущем моменте, болезнь совершенно забылась.

«Цезарь набирает новые легионы? А потом готовит новую кампанию?»

«Этого я сказать не могу, — ответил Гиртий. — Мне просто нужно передать приказ».

Антоний повернулся к Фронтону: «Полагаю, что в этом году сезон военных действий начнётся немного раньше. По крайней мере, у нас не будет времени собирать паутину, прежде чем мы вступим в бой». Он виновато улыбнулся девушкам. «Мне очень жаль, дамы, но нам придётся прервать наш визит. Ради семьи и соблюдения приличий мы останемся здесь на достаточно долгое время, чтобы вы могли выразить своё почтение, но затем, послезавтра, нам нужно будет подняться на борт триремы и отправиться в Массилию».

Он обратил свою восторженную улыбку на Фронтона, и ветеран-легат внезапно — и это тревожно — напомнил себе возбужденного щенка.

«Потрясающе», — проворчал он.

* * * * *

Дойдя до конца улицы, Фронто почесал голову и огляделся по сторонам.

«Не знаю. Если не считать нового театра Помпея и его дома, в последний раз, когда я ступил на Марсово поле, я был юным трибуном. Теперь всё здесь изменилось. Когда я был здесь в последний раз, здесь было несколько разбросанных домов, инсулы и много зелени. Теперь это похоже на чёртову Субуру! Когда сенат одобрил распродажу всей земли?»

«Ты долго не был в Риме, — вздохнул Пальмат. — Сенат вырвал бы твою почку и продал бы её тебе обратно, если бы думал, что это сойдёт ему с рук. Богачи продают землю другим богачам, чтобы те возводили жалкие ловушки для бедняков».

Фронто нахмурился: «Ты просто бочка смеха, вот это да».

«Говорю как есть», — пожал плечами бывший легионер. «По праву я должен сидеть в одном из этих переулков вместе с остальными плебеями, которые будут сверлить тебя взглядами и бормотать проклятия в адрес знати. Странно, как судьба распоряжается людьми, а?»

Бальбус, с мрачным и хмурым лицом, указал на правую развилку. «Если вы двое уже закончили препираться, мы сначала пойдём туда».

Фронтон кивнул, замолчав. Ему очень нравилось подшучивать над Пальматусом. Этот низкородный солдат был необычайно прямолинеен для простого человека среди патрициев, но это случалось, когда Фронтон знакомился с ними поближе, к постоянному раздражению его матери. Столкнувшись с утратой и печалью, Фронтон обычно прибегал либо к дерзкому юмору, либо к мстительному гневу, в зависимости от обстоятельств. Однако ни то, ни другое сегодня не подходило, и ему было трудно сохранять спокойствие, которого, как он чувствовал, от него ждали друзья и семья.

Бальб повёл группу к семейному мавзолею Луцилиев, а Пальмат и Масгава рыскали по сторонам, словно волки, высматривая неприятности. У них не было никаких реальных причин идти с ними. Улицы Рима в эти дни были опасны, но Фронтон был уверен, что он, Бальб и Галронус справятся с любой неприятностью, которая им встретится. Однако они отказались остаться и сами назначили себя стражниками на суровых улицах Рима. Масгава время от времени останавливался, чтобы дать отдохнуть всё ещё ноющему животу.

«Жаль, что все мавзолеи, которые так долго возвышались на этих дорогах, теперь теряются среди жилых домов», — вздохнул Фронто. «Этого, честно говоря, нельзя допускать».

«Рим растёт, — пожал плечами практичный Пальматус. — Новым жителям нужно куда-то переезжать, а инсулы уже слишком высокие. Куда же их ещё девать, если не расширять город?»

«Всё равно кажется неправдой. Десять лет назад у семьи Бальбуса был бы симпатичный маленький садик вокруг мавзолея. Может, несколько кипарисов в ряд. А теперь полдюжины семей грязных мошонок будут стоять в его тени, чесать свои гениталии и мочиться на дорожку».

Сестра бросила на него предостерегающий взгляд, и Фронтон слишком поздно понял, насколько бесчувственно это прозвучало. Он открыл рот, чтобы извиниться и отступить, но решил, что не стоит. Ни Бальб, ни Луцилия не обращали на него никакого внимания, их души были встревожены, когда они приближались к гробнице, а юная Бальбина, некогда живая натура, была, как обычно, молчалива, невидящая и, по-видимому, бесчувственная.

Группа бродила молча ещё несколько мгновений, сделав ещё два поворота, пока Фронтон не перестал понимать, где север, хотя чем дальше они продвигались, тем меньше домов встречалось, уступая место открытым зелёным пространствам. Шум воды, подсказывающий повседневные городские звуки, подтверждал, что они приблизились к Тибру, вероятно, к тому месту, где река поворачивает с севера на запад, а затем на юг. Большой белый дом, явно принадлежавший богатому купцу или кому-то вроде того – «недорослю» до знатности, судя по уровню роскоши в столь дешёвом районе, – стоял на участке нетронутого кустарника, а сразу за ним, в небольшом квадратном саду, окружённом с трёх сторон стройными рядами кипарисов, находился скромный кирпичный колумбарий, декоративная панель с гирляндами и венками, опоясывающая сооружение на уровне человеческого роста, и мраморная панель на фасаде с надписью, указывающей на семью, которой оно принадлежало.

Бальб снял ключ с цепочки на кошельке, подошёл к стене здания, отпер железные ворота и распахнул их. Сплошной двери не было, но прутья ворот были расположены достаточно близко друг к другу, чтобы птицы не могли проникнуть в мавзолей и свить там гнезда.

Сняв с полки у двери небольшую масляную лампу, Бальб пошарил вокруг, нашёл кремень и огниво и ударил несколько раз, пока источник света не начал мерцать, его мерцающее пламя не озарило внутреннее пространство здания тёплым оранжевым сиянием. Пальматус, Масгава и Галронус выстроились снаружи, словно обороняясь. Последний передал Фронтону принесённый с собой мешок, когда остальные вошли внутрь. Фронтон пропустил Бальба и дам первыми, замыкая шествие и вытаскивая из мешка небольшой кувшин, сломав печать.

Как и во всех колумбариях, стены здания состояли из ряда небольших арочных ниш, напоминающих голубятни, каждая из которых предназначалась для урны с прахом члена семьи, хотя заполнены были лишь около дюжины. Луцилии, по всей видимости, не принадлежали к старой знати. Учитывая отсутствие жильцов, нишу с новой урной удалось найти быстро, опознавательная табличка под ней была сделана недавно.

Фронтон внезапно и неожиданно обнаружил, что у него в горле встал ком. Знакомство с Корвинией было настоящим наслаждением. Она была оазисом вежливости в тот первый кровавый и андроцентричный год кампании Цезаря, чей маленький и аккуратный римский дом нелепо расположился среди военных лагерей близ Женевы. Она пригласила его – совершенно незнакомого человека – к себе домой, словно знала его много лет, кормила и поила. С неожиданной грустью он осознал, что она была бы ему тёщей.

И она умерла — косвенно, по общему признанию — из-за него. Или, скорее, из-за кровной мести, в которой он участвовал. Хотя он сам ничего не сделал для этого, он не мог отрицать даже малейшей доли своей вины.

«Прости» , – беззвучно пробормотал он тени тёщи. По традиции, они должны были есть священную трапезу – он специально купил на рынке пирожные, хлеб и несколько ярких цветов, – но, учитывая обстоятельства смерти Корвинии, сомневался, что у кого-то из них будет аппетит.

Бальб тихо, почти шёпотом, разговаривал с Корвинией. Фронтон намеренно не слушал их разговора — это было личное дело, и он не хотел вмешиваться. Он был здесь главным образом для того, чтобы они могли на него опереться, если возникнет такая необходимость.

Но вместо того, чтобы бормотать, Луцилия молчала и не двигалась. Если она и разговаривала с матерью, то лишь в глубине своего черепа, и на её каменной поверхности не отражалось ни малейшего намёка на эмоции. Стараясь не прерывать их сокровенные размышления, Фронтон тихо прошаркал к небольшому алтарю в углу и совершил возлияние дорогого вина, купленного ими в заоблачном ларьке под колоннадой храма Портуна, наполнив чашеобразное углубление на алтаре и беззвучно пробормотав слова посвящения. Слегка пожав плечами, он достал из сумки один из пирожных, отломил кусочек, положил на алтарь и, ожидая, доел всё остальное.

По мере того как тянулись мгновения, Фронтон начал чувствовать себя неловко в почти полной тишине, с любопытством поджав губы, когда увидел лёгкую улыбку на лице Луцилии, словно она поделилась с матерью какой-то шуткой. Но ещё тревожнее было то, что, едва улыбнувшись, она повернулась и посмотрела прямо на него, а затем, усмехнувшись, снова посмотрела на урну. Очевидно, какой бы ни была шутка, она была адресована ему. В большинстве случаев это сильно бы его раздражало, но, учитывая ситуацию, он был склонен оставить её без комментариев.

Казалось, он простоял там целую вечность, все время поглядывая на масляную лампу, гадая, когда же она погаснет, и пытаясь определить, где хранится запасная фляга с маслом, чтобы наполнить ее, если комната внезапно погрузится во тьму.

Наконец, после пары десятилетий неловкости, Бальб повернулся к дочери и вопросительно посмотрел на неё. Луцилия кивнула, и он глубоко вздохнул. «Тогда пойдём дальше».

Фронтон вышел первым, за ним последовали Луцилия и её младшая сестра. Он с облегчением почувствовал, как холодный зимний воздух обдал его лицо. Ощущение было такое, будто он вышел из пещеры.

«Прощай». Голос. Тихий. Надломленный.

Фронтон удивлённо обернулся и посмотрел на Бальбину, младшую из сестёр. Луцилия и Бальбус от удивления повернулись головами.

«Бальбина?»

Но она вернулась к своему молчаливому, равнодушному виду — так быстро, что Фронтон мог бы подумать, что ему послышался ее голос, если бы остальные тоже не обернулись.

«Ты слышал?» — тихо спросил Бальбус.

'Да.'

Старый офицер наклонился и протянул руку, взяв дочь за обе руки и сжав её плечи. «Ты там , моя девочка. Вернись и поговори со мной».

Тишина. Бальбус постоял некоторое время, ожидая, но, похоже, больше ничего не произошло. Через некоторое время он выпрямился и вздохнул. «Что ж, это может быть только хорошо», — произнёс он с дрожащей улыбкой.

Фронтон кивнул в знак согласия, но промолчал, пока старик задул масляную лампу и запер ворота колумбария, прежде чем выйти на изрытую колеями тропу, служившую здесь дорогой. Галронус, Масгава и Пальматус, которые, похоже, во время визита обсуждали какую-то тактику ведения боя, снова выстроились в качестве стражи, внимательно осматривая окрестности в поисках малейшего намёка на опасность.

«Знаешь, Фронтон, думаю, ты прав, — сказал Бальб, переведя дух. — Думаю, когда у меня будет время и возможность, я построю новый колумбарий где-нибудь подальше и перевезу туда семью. Может быть, куда-нибудь по Фламиниевой дороге. Похоже, это популярное место среди хороших семей в наши дни, так что в ближайшее время он не затеряется среди инсул».