Воренус рассмеялся, выбрав цель, и побежал, выхватив меч. Легионеры теперь выкрикивали вызовы врагу.

На дамбе Пулло громко рассмеялся: глубоким, животным смехом.

«Что-нибудь забавное, сотник?»

Он повернулся к Цицерону и автоматически вытянулся по стойке смирно, отдав честь. Легат был бледен, его лицо приобрело неприятный багровый оттенок. Позади него легат Росций выглядел гораздо более одобрительно, кивая головой и наблюдая за происходящим на острове.

«Есть ли причина, по которой мои войска начинают атаку, несмотря на мой прямой приказ?»

«Целесообразность, сэр. Возможность представилась внезапно, и хороший офицер не упустит такую возможность победить, сэр. Поэтому я ею и воспользовался».

Лицо Цицерона снова изменилось в лице от этого завуалированного оскорбления. «За это придёт расплата, центурион».

«Да, сэр. Мне приказать вернуть их, сэр?»

Росций сдержал смех за спиной Цицерона.

«Не будь идиотом, центурион, — рявкнул Цицерон. — Дай сигнал к общему наступлению. Раз уж мы решили действовать, то можем пройти всю дистанцию».

«С удовольствием, сэр», — Пуллон кивнул своему командиру, когда Цицерон повернулся и сердито затопал обратно по дамбе. Росций усмехнулся. «Не волнуйся, центурион. Я поговорю с ним. Он успокоится, когда поймёт, что заслуги достанутся ему. Тебе нужен Тринадцатый?»

«Я думаю, пара отрядов уверенно возьмут остров, сэр, но спасибо вам».

Росций снова кивнул и повернулся, чтобы уйти. Пуллон ещё раз взглянул на остров. На мгновение он заметил Ворена, который с ликованием перепрыгивал через большой камень, держа меч в руке, и приземлялся на лучника, отчаянно пытавшегося натянуть новую стрелу.

Через полчаса все будет кончено.

* * * * *

«Почти две недели на землях менапиев, и конца этому не видно. Каждый день по колено в воде, грязи, дерьме и крови, и тем не менее каждая проклятая группа, которую мы берем, кажется, не менее бешеной, чем предыдущая!» — ворчал Приск, наблюдая, как раненых уносят на носилках или помогают им вернуться по последней из длинного ряда дамб, ведущих к последней из длинной череды бессмысленных, неприятных островных гаваней.

«Посмотри на это с хорошей стороны», — Антоний устало повел плечами. «Каждый день, который мы проводим здесь, — это ещё один день для Фронтона. Я думал, ты этого и хотел?»

«Я бы с радостью купил этому старому ублюдку время, но я бы предпочел не стоять по колено в варварском отхожем месте».

Следующими за ранеными следовали пленённые менапии в сопровождении группы легионеров, выглядевших такими же уставшими, как и сам Приск. Это были бывшие помпеянцы Первого легиона. Их туники были не просто белыми, как шерсть, а тускло-коричнево-серыми, цвета влажного ила. Цвета дизентерии. Цвета Галлии, кисло подумал Приск. С каждым годом ему всё больше хотелось, чтобы эта проклятая кампания закончилась и армия вернулась в более здоровый и тёплый климат вокруг Mare Nostrum.

«Знаю, ты думаешь, это будет длиться вечно, — пробормотал Антоний в лицо мрачному Приску, — но они сломлены. Они всё ещё сражаются так же упорно, но что-то в воздухе витает. Я уже чувствовал это раньше, во время похода на восток. Когда этот надменный мудак Аристобул устроил смуту в Египте, а мы с Габинием отправились в Иудею и дальше, чтобы выбить из него десять оттенков дерьма, нам приходилось брать крепость за крепостью. Все это были большие коричневые поселения с большими коричневыми стенами, построенными на больших коричневых холмах, и если вы думаете, что галлы бешеные, вам стоило бы взглянуть на евреев, набатеев и остальных этих безумцев, живущих в пустыне. Но постепенно, по мере того, как мы разрушали эти поселения и порабощали их, становилось всё яснее, и боевой дух в них начал угасать, даже когда они продолжали бороться. Они знали, что проиграли, но не хотели в этом признаться. Эти менапии — то же самое. Скоро вождь или святой человек решит, что им лучше примириться с нами, чем продолжать сражаться.

«Возможно. Хотя мне кажется, что они намерены сражаться до последнего человека. Но если они предложат условия, знаешь, что сделает Цезарь?»

«Он примет условия, если они будут выгодными — а так оно и будет».

«Я не уверен», — проворчал Приск. «Я видел, как он продолжал бороться, несмотря на полное безумие, просто потому, что у него закипала кровь».

«Но вы забываете о его непреодолимом желании наказать Амбиорикса. Он видит в менапиях лишь инструмент в своих руках, и если ему удастся разорвать связь между ними и они подчинятся ему, он оставит их в покое, чтобы сосредоточиться на мятежнике».

«Ты, наверное, прав. Пойдем выпьем».

Когда двое офицеров повернулись, чтобы уйти, сто менапиев были согнаны с дамбы и связаны веревками для транспортировки.

* * * * *

Луций Фабий, трибун Десятого легиона, повернулся к своему давнему соотечественнику Туллу Фурию и вздохнул, наблюдая, как легаты Десятого и Восьмого легионов отдают приказы о размещении солдат.

«Каждый раз, когда кто-то кричит «Фабий», я оглядываюсь. Это начинает меня бесить. Я буду рад, когда Восьмой уйдёт».

Фурий усмехнулся. Луций Фабий: трибун и сын седого центуриона, погибшего при осаде Эзернии, и шлюхи из того же города, которая пережила флюс несколько лет спустя. Луций Фабий: закаленный солдат и грубый крестьянин. А в десяти шагах от него стоял Гай Фабий Пиктор, потомок одного из самых прославленных родов Рима, бывший магистрат, покровитель многих и командир легиона. Эти двое едва ли могли быть менее похожими, даже если бы захотели, и все же, когда называли их имена, они оба оборачивались и обменивались отчаянными взглядами. Это, конечно, бесило их, но Фурия это давало массу поводов для смеха. Никто, конечно, не называл легата «Пиктором» — «живописец» вряд ли отражало его знатность, независимо от прославленного происхождения имени.

«Ты только вполглаза смотришь», — ухмыльнулся Фурий, указывая на наружный, глиняный, нарисованный глаз, который никогда не двигался и не моргал на лице Фабия. «И вообще, может быть, нам стоит дать тебе когномен? Что-нибудь по-настоящему индивидуальное? Как насчёт «Поркулус»?»

Он уклонился от пощёчины прямо перед ударом. Разъярённое лицо Фабия внезапно отвлеклось, когда его тёзка отдал последнюю команду, и знамена начали опускаться и развеваться, музыканты гудками призывая солдат к выдвижению. Орлы двух легионов, заикаясь, ожили и запрыгали впереди, в нескольких шагах от того места, где стояли два трибуна. Красс пытался убедить их, что место трибунов – в тылу, вместе с остальными. Вероятно, это было разумно для тех трибунов, которые ещё едва успели облачиться в тогу вирилис и чей голос только-только начал дрогнуть. Для ветеранов, оказавшихся в самой неожиданной роли, Фабий и Фурий знали, что их место – в гуще событий, ближе к передним рядам. Фронтон, должно быть, был там же, хотя молодой Красс действовал более осторожно. Фурий рассмеялся над собой. До того, как связаться с Фронтоном, он считал такое поведение легата правильным и подобающим.

Уважая пожелание Карбона, они расположились сбоку колонны, ближе к первой центурии, но не в первых рядах. У Примпила была своя система, и они в неё не вписывались. И, несмотря на улыбчивое, розовое, мальчишеское лицо старшего центуриона, он был человеком железной воли и не терпел никаких возражений, даже от своих предполагаемых начальников, когда дело касалось его командования.

Когда два легиона двинулись колоннами шириной в восемь человек, Десятый слева, а Восьмой справа, два легата, большинство их трибунов, музыканты и различные приспешники оставались неподвижными, позволяя армии продвигаться вперед, прежде чем занять позицию на некотором расстоянии от «делового конца».

Даже сквозь хлюпанье тысяч сапог, звон и шорох доспехов и снаряжения они едва различали все грохот, удары, всплески и проклятия инженеров, которые пытались переправить баллисту и онагра через дамбу и в итоге увязли в трясине у края острова, повредив при этом мостик. Громкий всплеск возвестил о гибели одной из боевых машин, исчезнувшей в болотистых топях, образующих часть великой дельты реки Рен.

Тем не менее, две трети двух легионов успели переправиться прежде, чем упрямые инженеры преградили путь, а четыре метателя стрел «Скорпион» достигли большого острова.

Было бы неплохо дать острову название. Фуриус чувствовал себя странно потерянным и оторванным от мира в месте, где даже названия большинства поселений не были известны, не говоря уже о природных объектах.

Через две недели после начала кампании против менапиев пленные и порабощённые воины «под принуждением» выдали местонахождение особенно большого острова в одной из самых неприятных болотистых местностей, где укрывались вожди и самые высокопоставленные друиды. Узнав об этом, Цезарь перенёс фокус своей кампании на этот болотистый район, игнорируя бесчисленные мелкие укрытия и готовясь нанести удар в самое сердце племени. Строительство огромной дамбы, ведущей через вязкую трясину и хлюпающие топи к длинному, низкому, похожему на корабль острову, заняло четыре дня.

Затем легионы собрались на открытой местности в конце дамбы. Казалось странным, что во время строительства в них не стреляли, но клубы дыма, поднимающиеся из лесистого центра острова, подтверждали, что здесь проживало значительное население, а тщательно расставленные наблюдательные посты и патрули Первого легиона следили за попытками покинуть остров на лодках, которые так и не были предприняты.

Первые разведчики, отправленные в лесной массив в центре острова, не вернулись, поэтому были отданы приказы о повторных вылазках с более тяжёлой бронёй и более крупными группами. Они также подверглись нападению, но подтвердили, что население острова защищено странной системой изгородей и частоколов, которую будет сложно атаковать силой, особенно среди деревьев.

Цезаря это, конечно, ничуть не смутило. Два других его легиона восстанавливали силы после строительства дамбы, оставив Восьмой и Десятый легионы для главного удара. «Этого должно быть более чем достаточно», – единодушно согласились оба трибуна.

Мужчины пробирались по мокрой траве и илистой земле к оборонительным сооружениям в лесу.

«Приятно снова начать настоящую атаку, да?»

Фабий втянул влажный, зловонный воздух и кивнул. «Используй это по максимуму. Я подслушал сегодня утром разговор легатов. Они считают, что Цезарь собирается направиться на юг, чтобы разгромить треверов после того, как менапии отступят».

«Значит, нам предстоит бесконечно сражаться в мелких стычках к югу от великого леса?»

«Похоже на то».

«Тогда нам лучше побыстрее выбить дерьмо из этой толпы, а?»

Крик возвестил о первой потере. Когда легионы приблизились к деревьям, из листвы вылетела стрела и попала в знаменосца Восьмого легиона. Тот упал, схватившись за шею. Легионер позади него прыгнул вперёд и выхватил знамя из его падающей руки, отбросив собственный клинок ради чести легиона.

«Это из-за ветвей», — резко сказал Фуриус, затем повернулся и, повысив голос, заорал: «Они на деревьях! Тестудо! Тестудо!»

Карбон, по-видимому, заметил то же самое, и передние ряды Десятого легиона выстроились в бронированную коробку из щитов, пока трибун говорил. Пока легионы перестраивались для лучшей защиты, всё больше стрел и камней вылетали и гудели из зелёного полога в наступающую армию. То тут, то там легионер, не успевший среагировать, падал, пронзённый стрелой ноги, руки или туловища. Количество снарядов было ошеломляющим, учитывая их источник. Должно быть, они всё время, наблюдая за переправой легионов, держали в этих ветвях половину населения. Именно поэтому их не поразили на дамбе.

Это было ужасно эффективно против колонны людей.

Против черепахи из сцепленных щитов это было так же эффективно, как град бобов. Менапиям никогда не приходилось выставлять армию против Рима. Они поставляли людей для различных мятежей и нападений, но отвечали на римские вторжения простым отступлением в свои неприступные болота. А теперь эти болота перестали быть неприступными, и неподготовленные менапии понятия не имели, что с этим делать. Они ответили лучшим, самым инновационным методом обороны, который только могли придумать. Он бы хорошо послужил им против неорганизованной орды других белгов, но они бросили большую часть своих сил на первую атаку, которая была быстро отражена конфигурацией щитов.

Если только у частокола их не ждали новые сюрпризы...

Фабий шепотом считал каждый шаг, приближавший их к деревьям. Не будучи частью центурии, оба трибуна не были окружены щитом, держа большие реквизированные ими щиты лицом вперёд и согнувшись за ними, чтобы атаке подвергались только ступни и узкая часть лица между краем щита и лбом их декоративных офицерских шлемов.

Тридцать семь шагов, и первые листья коснулись плюмажа Фабия. Он также заметил полдюжины визгов людей, пораженных меткими стрелами или пращами во время наступления, и, должно быть, их было гораздо больше, но он не мог расслышать их из-за грохота, но теперь они были у деревьев.

«Сломать!» — крикнул Карбо спереди. «Пила!»

Словно расколовшийся муравейник, формации «черепах» взорвались индивидуальной активностью: каждый легионер тут же взглянул на верхние кроны деревьев и приготовил пилу. Большинство деревьев были дубами и буками, первые росли ниже, но с более широкими и тяжёлыми ветвями, поэтому их предпочитали сидевшие там лучники и пращники менапии. Выбор этих ветвей обернулся для них мгновенной гибелью, поскольку большинство ветвей находились в пределах досягаемости пилы легионеров.

Мужчины наносили удары снизу вверх дротиками, пронзая туземцев и разрывая их руки, ноги и тела. Многие пилумы были потеряны, когда их жертвы падали с ветвей, ломая древки, когда те падали на землю. Лес наполнился грохотом тел, сокрушающихся сквозь ветки и листву. Несколько наиболее метких легионеров начали метать пилумы вверх, в ветви, целясь в людей, до которых было невозможно дотянуться простыми уколами.