Римский офицер сделал ещё один, ловкий, полшага влево, выронив свиток, и, когда меч пролетел мимо его плеча, он взмахнул, словно разворачивающаяся кобра, врезав остриё своего дорогого, декоративного гладиуса в горловую ямку противника с такой силой, что оно полностью перерезало позвоночник, а шея с громким треском сломалась, голова запрокинулась набок. Внезапная потеря опоры в кости помогла Антонию выхватить свой клинок, который он одним движением вырвал, резко размахнув им как раз вовремя, чтобы блокировать меч второго нападавшего. Клинки встретились со звоном, а затем заскрежетали и заскрежетали друг о друга, пытаясь разорвать зажатый ими замок.

Приск смотрел с удивлением. За то короткое время, что Антоний служил в армии в Галлии, он успел увидеть его во многих проявлениях, но ни на секунду не ожидал, что тот окажется ещё и прирождённым убийцей.

Второй воин сосредоточился на клинке и на том, чтобы взять контроль над схваткой в свои руки, но у Антония были другие планы: удерживая борьбу в тупике правой рукой, он поднял левую и простым, резким и экономным движением выколол глаз галлу пальцем.

Воин закричал. Внезапная агония, слепота и шок поглотили его, и борьба за клинки была забыта. Но не Антонием. Когда сила воина покинула клинок, Антоний слегка повернулся и позволил большому галльскому мечу проскользнуть мимо, взмахнув гладиусом вверх и поперёк, и открыл вторую пасть под подбородком молодого воина.

Все это заняло, наверное, пять ударов сердца.

Один молодой галл лежал на балке, его голова была вывернута под самым странным углом, под ним растекалась лужа крови, стекавшая между балками в реку. Другой упал на колени, и брызги крови забрызгали мост перед ним, когда он рухнул замертво лицом вниз.

Старик, ошеломленный внезапным движением, потянулся к рукояти меча и схватил ее.

«А-а, а-а», — Антоний отверг его, поднимая кончик своего блестящего красного клинка и приставляя его острие к шее мужчины там, где сходились ключицы. «Оставь меч».

«Не убивать!» — крикнула женщина откуда-то сзади. Не снимая меча с места, Антоний взглянул через плечо старика. Три женщины вбежали в ворота. Одна была белая как полотно, другая безудержно рыдала. Третья — та, что постарше — смотрела с безнадежным отчаянием. Она снова заговорила: «Не убивать!»

«Где воины Мелодунона? Почему вы не явились на собрание?»

Старик попытался заставить старуху замолчать, но Антоний слегка надавил, и лезвие прорвало кожу, остановив его.

«Люди идут в Агединкум. Идут за вождем».

Антоний кивнул. «Хорошо». Он повернул голову. «Слышишь, Приск? Агединкум. Вождь собрал воинов».

Приск кивнул: «Тогда, возможно, всё-таки придётся подраться».

«Возможно. А может, и нет». Антоний пнул старика в колено, и «защитник Мелодунона» с шипением упал навзничь, когда римлянин вложил клинок в ножны. «Позаботься о нём, старуха. У него железные яйца».

С беззаботным смехом Антоний повернулся и пошёл обратно через мост к армии, остановившись лишь для того, чтобы подобрать свиток, выброшенный во время боя. Он спрятал его в большой кошель на поясе и достал – Приск даже не мог понять, откуда – небольшой бурдюк с вином, который он поднял и на ходу начал наливать себе в рот.

Этот человек был сплошным сюрпризом.

* * * * *

Agedincum представлял собой нечто иное.

Валы оппидума были более внушительными, чем у Мелодунона, но само расположение было не столь впечатляющим. Вместо господствующей островной позиции посреди реки, Агединкум располагался на невысоком холме в сырой болотистой местности, которая, по-видимому, постоянно находилась под влиянием реки и представляла собой ужасную опасность для атакующих войск. Его стены были так же переполнены воинами, как Мелодунон до этого был пуст, и сама перспектива взятия оппидума ожесточала душу каждого присутствовавшего там римлянина.

«Каков план?» — устало спросил Приск Антония.

«Я думал, Цезарь послал тебя в качестве «человека, отвечающего за план»?»

«Цезарь послал меня помочь руководить, и я именно это и сделал, направив тебя сначала в Мелодунон. Ты должен быть здесь тактическим гением. Я же всё ещё всего лишь прославленный центурион с комплексом превосходства».

Антоний рассмеялся: «Вообще-то, я не собираюсь начинать атаку».

'Да неужели?'

«Нет. Ты видел в Мелодуноне, как легко эти люди сдаются при должной поддержке. Я не хочу терять целый легион людей в этих гнойных болотах, чтобы штурмовать хорошо защищённый город, не имеющий никакой долгосрочной стратегической ценности».

«И что вы планируете делать?»

«Вы, судя по всему, довольно хорошо знали местность, когда планировали эту небольшую прогулку. Насколько хорошо вы её знаете ?»

«Лучше, чем большинство римлян, я думаю».

«А потом, когда я дам вам команду, я хочу, чтобы вы назвали несколько симпатичных сельских или тихих мест. Рыбацкие деревни, небольшие города без стен или религиозные святилища. Что-то в этом роде».

«Хорошо», согласился Прискус, подозрительно нахмурившись.

«Пойдем. Только ты и я».

Приск удивлённо моргнул, когда Антоний повёл коня вперёд. Болото пересекали многочисленные тропы, проложенные из бревен, утопленных в затопленные дамбы, которые обеспечивали относительно твёрдую поверхность, хотя даже их часто было трудно заметить, а иногда они просто исчезали из виду.

«Это явное безумие, Антоний», — проворчал он, догоняя старшего командира и следуя за ним, нервно поглядывая на болотистую землю и стараясь как можно чаще держать в поле зрения скользкие бревна.

«Я думал, вы все поддерживаете решения, которые не подразумевают бесконечное кровопролитие и поджоги?»

«Нет, если это означает, что мне придется в одиночку подъехать к стенам противника и подставить им задницу, пока они будут стрелять в меня стрелами!»

Антоний рассмеялся, вытащил свой таинственный бурдюк и сделал большой глоток.

«Мы одержали верх. Не беспокойтесь. Выпейте вина и постарайтесь удержаться от соблазна обнажить ягодицы перед кем бы то ни было». Он протянул бурдюк, и Приск с благодарностью принял его, сделав несколько глотков, по всей видимости, неразбавленного вина, прежде чем вернуть его обратно.

«Гладкий», — прохрипел он сквозь разбитое горло. «Из чего он сделан: из овечьей шерсти или из чертополоха?»

«Вероятно, и то, и другое. Его делают галлы. Держу пари, ты даже не знал, что они делают вино».

«Нет. Что бы это ни было, оно не заслуживает такого названия. Наверное, оно хорошо отмывает ржавчину от доспехов».

Антоний снова разразился веселым смехом.

«По правде говоря… — настаивал Приск, — что же нам делать? Придётся держаться вне досягаемости стрел. Ни один мятежный галл не упустит возможности вонзить перьевые стрелы в двух нарядных римлян».

«Они не станут стрелять в нас стрелами, Гней. Им будет слишком интересно, чтобы услышать, что мы скажем. Вот почему нас всего двое, а не сотня. Если нас будет больше, им придётся нас убить, на всякий случай».

«А когда они вас услышат, посмеются со своих стен и позовут своих лучников вперед? Что тогда?»

«Этого не случится. Смотри и учись, мой сварливый друг. Смотри и учись».

Приск ехал позади, кряхтя и ворча на офицеров, у которых больше мужества, чем ума, и время от времени бросая имя Фронтона в котел злобы просто из упрямства. Медленно, осторожно, Антоний внимательно следил за деревянными мостками, они приблизились к стенам Агединкума. Большие башни по обе стороны от тяжёлых дубовых ворот, остававшихся плотно закрытыми, были заполнены местными воинами, вооружёнными мечами, копьями и луками, а также несколькими воинами с традиционными стилизованными изображениями животных галлов и странным карниксом среди них.

«С каждым шагом это выглядит все хуже и хуже», — проворчал Прискус.

«Просто играй свою роль и смотри с удивлением», — улыбнулся Антоний, останавливая коня на открытой площадке недалеко от ворот, в пределах досягаемости лучников. Приск подъехал как можно ближе, насколько позволял рельеф местности.

«Вельможи и вожди Агединкума… Я здесь, чтобы предоставить вам последнюю возможность отправить послов на галльское собрание и заявить о своей лояльности Риму, предоставив дополнительную вспомогательную кавалерию и, скажем, сотню знатных заложников».

Повисла продолжительная тишина, которая внезапно разразилась смехом. Вторая волна веселья, гораздо более громкая, прокатилась несколько мгновений спустя, когда слова перевели для тех, кто не знал латыни. Наконец, к парапету подошёл человек в бронзовом шлеме, увенчанном, судя по всему, бронзовым мёртвым кроликом.

«Ты нас смешишь, римлянин. Мы в безопасности за крепкими стенами оппидума. Болота не дадут пройти легионам. Никаких туннелей. Никаких башен. Никаких баллист. Ты не сможешь войти. Мы в безопасности».

Антоний громко рассмеялся и повернулся к Приску.

«Как называлась та живописная деревушка у реки по направлению к Мелодунону?» — спросил он достаточно громко, чтобы его было слышно в башнях.

Мысли Приска лихорадочно работали, пока он пытался вспомнить детали карт, которые изучал часами.

«Я думаю, Брикси, сэр».

«Брикси. Прекрасное место. Пышнотелые женщины. Счастливые дети. Особой работы не наблюдается, поскольку все мужчины здесь, за этими стенами. И защитить их тоже некому. Стыдно за них».

Приск ощутил холодную дрожь, пробежавшую по его телу, когда он осознал, что они делают.

«Не забудь про святилище на холме к западу от Мелодунона», — вставил он. «Полагаю, друиды тоже вовсю бушуют, затаившись за этими стенами. Держу пари, их драгоценный неметон в руках молодого, неопытного ученика?»

«В самом деле», — вздохнул Антоний, снова повернувшись к стенам. «Какая жалость. Видите ли, если бы вы были союзниками Рима, как всегда заявляли, Рим был бы обязан защищать эти места и их уязвимых обитателей, как если бы они были нашими. Но если вы откажетесь от призыва Цезаря и выступите против нас, нарушив свои клятвы… ну, это будет означать, что мы фактически находимся в состоянии войны. И я уверен, что мне не нужно объяснять вам, насколько мы хороши в войне. Это практически наше национальное развлечение».

Приск посмеялся над дерзостью своего коллеги.

«Так что вы можете сидеть здесь, в Агединкуме, непокорные и могущественные, за вашими стенами и болотами. Но помните, что мы оставим легион, чтобы держать вас взаперти. Мы можем выделить один, понимаете? Мы только что собрали ещё один специально для этой задачи. И скоро у вас закончится еда, и вам придётся есть домашних животных. А потом крыс. А потом, в конце концов, и друг друга. Такое уже случалось, когда Рим ставил перед собой определённую цель».

Антоний выпрямился в седле.

Но есть и светлая сторона вашей судьбы: те из вас, кто умрёт от голода или станет слишком слабым, чтобы защищаться, и будет съеден соседями, не доживут до того момента, когда вы наконец сломаетесь и сдадитесь, и не увидят, что мы сделали с вашим племенем, пока воины там голодают. Сожжённые города и дома. Ни одной живой души на сотню миль вокруг, все они в рабских загонах в Массилии. Вы, конечно, к ним не присоединитесь. При смерти, ослабленные и полуголодные, вы не будете достойны рабства. Вы не доберётесь до побережья.

Он выпрямился. «Думаю, на этом я завершаю своё заявление. Хочешь что-нибудь добавить, Приск?»

«Не думаю», — пожал плечами префект. «Думаю, вы уже всё уладили».

«Прощайте, воины сенонов. Наслаждайтесь вашим добровольным пленом. Мы насладимся вашими женщинами».

Он повернул коня и повёл его обратно к армии. Приск быстро присоединился к нему.

«Это опасный конец. Они могли просто из злости утыкать нас стрелами».

«Но они этого не сделали», — улыбнулся Антоний. «В любой момент…»

Лошади осторожно сделали еще несколько шагов между болотами.

«Подождите!» — раздался отчаянный, панический голос со стены.

Антониус одарил своего спутника невыносимо самодовольной улыбкой.

* * * * *

«Приветственный приём?» — пробормотал Антоний Приску, пока армия размеренно шагала под мелким, промокшим до нитки дождём. Префект расширил смотровое отверстие в капюшоне плаща, в котором он почти закутался в последний день пути. Прошло меньше недели с тех пор, как три легиона покинули те самые ворота, через которые теперь появилась их «приветственный приём»: западные ворота огромного лагеря Самаробривы.

«Плохой знак». Прискус пошевелил ноющим задом, пока костлявая кляча под ним подпрыгивала вверх и вниз.

За последние три дня, возвращаясь с границ карнутских земель, погода снова испортилась, на этот раз теплее, но значительно дождливее, чем в конце зимы. Жалобы и ворчание стали нормой среди трёх легионов, как и среди их офицеров. Всем хотелось лишь попасть в этот лагерь, сбросить доспехи на землю, стянуть промокшую шерсть, искупаться, переодеться во что-нибудь сухое и лечь спать, в тепле.

Небольшая группа конных офицеров, приближавшихся к их колонне от ворот, говорила о том, что такая мечта пока еще далека от осуществления.

«Это Руфий, — нахмурился Антоний. — Он и ещё несколько низших. Какого чёрта, во имя костлявой задницы Юноны, он выходит нам навстречу?»

«Скоро узнаем», — пробормотал Приск и повернулся к всаднику позади него, который согнулся под тяжестью своего рога. «Звучит сигнал остановки».

Человек выбрался из круга, окружавшего рог, перевернул его, чтобы вылить накопившуюся дождевую воду, и протрубил в него довольно влажный сигнал. Колонна остановилась, и приказ был повторен Десятому, Девятому и Седьмому легионам. Легаты трёх легионов, ехавшие рядом, чтобы не попасть в давку и грязь, пришпорили коней, чтобы встретить командиров, стоявших впереди.

Уставшие и облитые дождём, возвращающиеся победители – каковыми они и были, сразившись всего с двумя людьми – ждали приближающихся всадников. Руфий остановил коня, когда они встретились на низине перед лагерем.

«Несчастный день, который вы привезли с собой».