«Связист! Строимся у бродов. Их армия идёт сюда, и я намерен не допустить их переправы».

Солдат со знаменосцем на мгновение замер в недоумении, а затем начал размахивать флагом, пытаясь привлечь внимание остальной кавалерии. Короткая пауза и небольшое сосредоточение – и Квадрат услышал, как бегущие треверы приближаются к вершине склона. Это будет очень кроваво, если ему не удастся убедить их сдаться.

Быстро вознеся молитву Марсу, он спустился по склону к берегу реки, где на мелководье строились его люди.

* * * * *

Едва небольшой кавалерийский отряд собрался у брода, как первые бегущие туземцы показались на гребне холма, начав спуск к реке. Дисциплина среди местных новобранцев, казалось, частично улетучилась после лёгкой победы на хребте и последовавших за этим кровожадных казней командиров треверов в реке, которая и сейчас была розовой от многочисленных тел, зацепившихся за камни брода, скалы и ветви у берега.

Тем не менее, несмотря на воодушевление и кровавый энтузиазм галлов под его командованием, им удалось выстроиться в шеренгу, защищавшую переправу, примерно в десять человек. Это было грозное препятствие. Бегущие треверы безнадежно уступали им числом, но ширина брода свела бы на нет большую часть этого недостатка, поскольку ни один здравомыслящий человек не стал бы пытаться пересечь Мозеллу где-либо, кроме как вброд. А преимущество в росте всадника означало, что, пока всадник мог уберечь своего коня, он был относительно свободен в маневре, вонзая копье в атакующих, в то время как вражеская пехота была бы стеснена потоком воды по пояс и пронизывающим холодом.

На ровном поле Квадрат никогда бы не подумал выступить с двумястами всадниками против многих тысяч пехотинцев. Но это было не ровное поле, и шанс был . Неплохой шанс.

Сердце его всё ещё сжималось, когда он наблюдал, как бесконечные ряды треверов и их союзников-убийц переваливают через гребень и спускаются к ожидающим всадникам. Они приближались быстро. Слишком быстро, чтобы чувствовать себя комфортно. Любой здравомыслящий враг, даже бегущий, спустился бы по этому склону с чуть большим трепетом, если бы ему не нравилась мысль о том, чтобы упасть и рухнуть, сломать кости и быть растоптанным своими соотечественниками.

Казалось, они собирались напасть!

Никто – абсолютно никто – не бросался в атаку на врага в реке. Это было совершенно бессмысленно. Течение снесло бы любую скорость атакующего в пяти шагах от берега. Атаковать по пояс в воде было невозможно. Так зачем же мчаться сломя голову вниз по склону, рискуя жизнью или ранением, только чтобы быть замедленным поджидающим потоком? Уж точно не из-за другой кавалерийской атаки? Их было гораздо больше, конечно, но недостаточно, чтобы посеять панику среди значительно превосходящих сил.

Ритмичный хруст был слабым, но безошибочным, и он вызвал улыбку на усталом лице Квадрата.

Еще через несколько ударов сердца он услышал, как галлы вокруг него болтают на своем языке, и по беззаботному тону и понимающим улыбкам он понял, что они знают, что это за «хруст, хруст, хруст».

Ожидающая кавалерия наблюдала, как отставшие от бегущих тревери начинают опасный спуск. По всему склону люди падали и скользили, сбивая с ног целые группы своих товарищей в болезненном и разрушительном падении. Паника охватила их всех и погнала к броду, к обещанию свободы.

А затем наверху, по пятам врага, показалась стройная сверкающая линия римских шлемов. Наконечники пилумов блеснули в бледном солнечном свете, когда ряды остановились по команде бучины на самом краю склона. Длинная линия была разделена на два отдельных участка с разрывом в центре, и весь отряд растянулся от изгиба реки слева до далёкой группы деревьев справа. Как минимум две когорты. Огромная сила, способная вселить панику в сердца и без того встревоженного врага.

Ближайшие из отступающих треверов внезапно осознали, с чем столкнулись в реке, и выстроились на берегу, не желая первыми бросаться в ледяную воду глубиной по пояс и встречаться с ожидающими всадниками. Те, кто был поспешнее, бросились вверх или вниз по течению вдоль берега, но уже слышалось, как третья когорта движется на юг, чтобы перекрыть путь, а с другой стороны доносился грохот победоносной атаки римской конницы. Треверы оказались в окружении, и это быстро становилось очевидным.

В то время как многие из их соотечественников все еще спускались по склону под пристальным, суровым взглядом легиона, треверы и бандиты начали бросать оружие, сдаваясь.

Квадрат усмехнулся. Легат был хитрым стариком.

* * * * *

Тит Лабиен вёл коня вперёд между рядами первой и второй когорт, его командирский отряд следовал сразу за ним. Его сопровождали музыкант и знаменосцы, а также префект лагеря и трибуны.

И Бакул.

Этот человек появлялся всякий раз, когда что-то случалось, словно дурной запах, несмотря на то, что и медик, и легат прямо приказали ему оставаться в своей палате для выздоравливающих. Но, несмотря на его почти непокорность, скверный характер, склонность к прямолинейности в моменты дискомфорта и бледно-серую, хрипловатую и изматывающую болезнь, рядом с этим опытным центурионом всегда было приятно находиться, и Лабиен не мог этого отрицать. Именно поэтому он позволял Бакулу столько всего сходить с рук.

Небольшой конный отряд достиг вершины холма и рассредоточился, насколько это было возможно. Музыкант, знаменосцы и, как ни странно, трибуны слегка отступили назад, позволив Бакулу занять выгодную позицию в первых рядах. Один из местных разведчиков из его отряда по жесту легата выехал вперёд, чтобы присоединиться к ним.

Лабиен взглянул на поле перед собой и почувствовал, как его охватило облегчение. Знамена треверов были в руках людей Квадрата. Хотя он не видел Индутиомара, казалось почти несомненным, что тот либо пленён, либо мёртв. Оба варианта вполне подходили.

«Люди тревери!» — объявил он, просто чтобы убедиться, что всё их внимание приковано к нему, хотя большинство врагов теперь уныло поглядывали то на когорты на склоне, то на кавалерию у брода, бросая оружие на землю. Разведчик-туземец перевёл его глубоким, гулким голосом.

«Люди треверов, вы навлекли незаконную и непрошеную войну на силы Рима, которые находятся здесь по благословению вашего галльского собрания, чтобы защищать ваши земли от агрессивных германских племен за Рейном и от коварных эбуронов».

Он сделал паузу, чтобы дать разведчику возможность перевести.

«Вы осадили наш гарнизон, нарушив ваши прежние соглашения с Римом. Наказанием за такое нарушение ясно предписано: смерть!»

Некоторые из напуганных тревери снова схватились за оружие, опасаясь худшего, когда им передали перевод.

«Но за это поплатились ваши вожди, — продолжал Лабиен, — чьи знамена и по сей день находятся в руках моей конницы. Ваш король заплатил за вас, что вполне заслуженно, ведь именно он повёл вас в этот глупый крестовый поход. Я не хочу преследовать целое племя верных, миролюбивых и благородных белгов из-за прихотей опасного глупца».

Грохот все большего количества падающего на пол оружия красноречиво свидетельствовал о мнении сдавшихся соплеменников.

«Более того, я не делаю в своём великодушии различий между великими треверами и наёмниками и бродягами, собравшимися под их знамена. У меня есть условия вашей капитуляции, и я знаю, что вы не будете настолько глупы, чтобы отказаться от них, тем более что они столь лёгкие».

Ещё одна пауза для перевода, и Бакул наклонился ближе. «Знаю, это предложение не будет пользоваться популярностью, легат, но вы держите в своих руках одно из самых могущественных племён на востоке, и оно уже дважды восставало против нас. Сейчас у вас есть уникальная возможность полностью убрать их с доски великой игры».

«Я не стану казнить целое племя, сотник, чья верность царю и без того пошатнулась из-за данных нам клятв».

«Они дрогнули из-за страха перед нами, господин, а не из-за какой-либо клятвы. К тому же, те, кто дрогнул, уже ушли. Те, кто остался здесь, — это те, кто сохранил верность царственному злодею Индутиомару. А что насчёт головорезов, убийц и воров среди них? Вы и их освободите?»

Лабиен бросил на центуриона гневный взгляд.

«Я знаю все эти аргументы. Я выслушал их все, когда консультировался с трибунами, включая, замечу, вопрос о ценности пленных с точки зрения работорговли. Но я не Цезарь. У Цезаря, возможно, и есть привычка казнить и порабощать целые народы, но если мы хотим, чтобы Галлия когда-нибудь была устроена так же, как Испания, Иллирик или Греция, нам нужно чаще строить мосты, чем сжигать их. Тактика Цезаря привела к тому, что мы пять лет тушили очаги восстания полдюжины раз за сезон, и сейчас самое время попытаться установить хоть какой-то прочный мир».

Снова обратив внимание на тех, кто находился внизу склона, Лабиен прочистил горло.

«Вы передадите нам сотню заложников знатного происхождения, чтобы гарантировать ваше неизменное расположение», — он сделал паузу и прошептал в сторону: «Достаточно хорошо?», на что Бакул лишь раздраженно покачал головой, а затем продолжил: «Вы принесете Риму новую клятву, что в будущем не поднимете против него оружия и не заключите союзов с другими племенами без согласия как галльского собрания, так и проконсула или назначенного им представителя. Если вы согласитесь на эту клятву и на предоставление заложников, вам будет разрешено вернуться в свои земли свободными людьми и продолжать жить, хотя ваше оружие останется у нас».

Он ждал, пока передадут перевод, и чтобы противник обдумает ответ. Любые оставшиеся среди них мелкие дворяне и/или друиды, конечно же, примут условия. Они были не просто щедрыми. И это был единственно возможный вариант. Остальная часть этой встречи была формальностью. Угроза со стороны треверов была нейтрализована смертью Индутиомара, как он и планировал с самого начала.

«Это тебе аукнется, легат», — проворчал Бакул достаточно тихо, чтобы не разнестись по остальным. Лабиен раздраженно прищурился.

«Что будет, то будет, центурион, как велит Бог. Но сейчас я приму новую клятву треверов, их заложников и их оружия, а ты немедленно вернёшься в лагерь, заберёшься в свою больничную койку и не вылезешь, пока твой собственный зад не будет гореть. Ты меня понял?»

Бакул отдал честь, что-то проворчал и повернулся, чтобы уехать.

Снисходительность была ошибкой, и сотник это знал.

Глава четвертая

Пальмат приподнялся с коня, чтобы ещё раз потереть ноющий зад, и Фронтон закатил глаза. Да, бывший легионер был опытным пехотинцем и до того, как наняться к Фронтону, никогда не сидел на лошади дольше нескольких мгновений, но этот человек уже проехал больше трёхсот миль, и даже если ему не суждено стать всадником, он, по крайней мере, к этому времени должен был достаточно оцепенеть, чтобы противостоять боли.

Масгава тихонько усмехнулся. Этот же человек, напротив, питал почти сверхъестественную привязанность к лошадям, несмотря на то, что не садился на них с тех пор, как покинул родные края в деревянной клетке на колёсах. Он приписывал это природному умению своего народа ездить верхом, будь то лошади или верблюды.

Сам Фронтон немного побаливал, учитывая, что в последнее время он мало времени проводил в седле, но, будь он проклят, если покажет это остальным. Галронус, конечно же, не чувствовал себя обделённым. Для человека, рождённого для зверя, он словно сидел на удобном диване.

«Здесь так зелено, — нахмурился Пальматус. — И сыро».

«Как в землях Цизальпинской Галлии», — кивнул Фронтон. «Я провёл много времени в окрестностях Кремоны, и там примерно то же самое».

«Я впервые оказался к северу от Рима», — ровным голосом сказал Пальмат. «Здесь всё иначе, чем в Армении и Понте, это уж точно. Меньше голых скал. Больше хлюпанья».

Масгава громко рассмеялся и хлопнул Пальматуса по плечу. «Тебе стоит опробовать эрги и дюны Нумидии, друг мой».

«В любом случае…» – перебил Фронтон, прежде чем его угостили очередной тирадой о величии родины Масгавы. «Этот город называется Бибракта. Он занимает весь холм. Большой город с парой приличных таверн. Там есть место, где обычно собирается собрание галльских вождей, и старое место друидов, которое сейчас заброшено. Должно быть, там же, в комплексе за стенами, находился римский пункт снабжения, но я не могу его разглядеть, и с тех пор, как Цита ушла, а Приск стал командиром, кто знает, как организованы линии снабжения. Отсюда к северу виднеется пара холмов, с этого ракурса подозрительно похожих на пару грудей. Именно там мы пять лет назад расправились с гельветами».

«Значит, ты хочешь сказать, что здесь многое произошло?» — раздраженно пробормотал Пальматус.

«Можете жаловаться, но после всех этих маленьких римских станций и местных лачуг со времен Массилии будет приятно хоть раз побывать в цивилизованном месте».

«Цивилизованный?» — Пальматус саркастически поднял бровь и получил холодный взгляд от Галронуса из Ремов за свои старания.

«Может, и не похоже, — небрежно ответил Фронтон, — но это место стало почти вторым домом после пяти лет постоянных поездок туда-сюда. Даже в первый год нашего пребывания здесь оно было гостеприимным, и здесь можно купить настоящее вино. А не только эту пенистую коричневую воду из отхожих мест, которую варят люди Галронуса». Он ехидно улыбнулся бельгийскому принцу, но тот лишь пожал плечами. Галронус уже больше года как перешёл на римское вино в качестве своего любимого напитка.

«Чёрт возьми!» — изумлённо воскликнул Фронтон и резко осадил коня. Остальные резко натянули коней, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, что же вызвало у их друга такой переполох.

'Беда?'

«Не сейчас. Несколько лет назад — да. Иди сюда». Фронтон, пришпорив коня, побежал рысью к невысокому, изогнутому гребню. Остальные с любопытством присоединились к нему.

«Это канава!» — фыркнул Пальматус. Он увидел выражение лица Фронтона — мечтательное и отстранённое — и сочувственно улыбнулся. «Не поймите меня неправильно… это очень красивая канава. Красивая и широкая. Почти как чаша. Красивая. Ты тут кого-то трахаешь?»