Эвикай, один из старших конных разведчиков, заверил его, что если они пройдут вдоль реки до брода, а затем повернут прямо на юг, то легко нападут на неподготовленного и слабо защищённого Индутиомара. Квадрат надеялся, что тот прав. Всё ещё существовала вероятность – даже если они займут правильную позицию для отхода от реки – что его небольшой кавалерийский отряд достигнет точки поворота, устремится на холм и окажется лицом к лицу со всей конницей треверов, защищающей своего предводителя.

* * * * *

Луций Анний Гриттон крепко держался за копьё и щит, управляя своим дрожащим конём коленями, как учили римские кавалерийские тренеры. Казалось, кольчуга тяжелее его самого, тянущая его к земле, но он стиснул зубы и не отпускал её.

Он всё ещё не понимал, как ему досталась обязанность второго командира атаки туземной конницы. Он, конечно, не был самым старшим декурионом в лагере и далеко не самым опытным. Ему везло с игрой в кости, и недавно он обчистил многих своих товарищей, включая командира Квадрата, и было искушение свалить это на причину, хотя он и надеялся, что эта сомнительная честь была ему обязана чем-то более существенным, чем его связь с госпожой Фортуной, да благословит бог её прекрасную грудь. Он жалел, что не может свободно схватить кулон своей любимой богини, висящий у него на шее, но ограничился мысленной молитвой – короткой и по существу.

Инструктаж занял всего несколько минут и был простым:

Следите за тем, чтобы местный князь и вожди придерживались плана и не выбегали на открытое пространство, на свободу, и не нападали на первого попавшегося воина. Во всяком случае, это звучало просто.

На самом деле, учитывая нехватку регулярной кавалерии в отряде, отсутствие римских офицеров и римской подготовки, он оказался частью безрассудной, неорганизованной атаки в истинно галльском стиле, с криками и воплями, угрозами и обещаниями, безумным смехом, немалой толчеей между всадниками, периодическими падениями и неудачами, и таким шумом, что казалось, уши вот-вот вывернутся наизнанку. Уже через несколько мгновений после выхода из лагеря ему пришло в голову, что его присутствие столь же бессмысленно, как сиськи у быка, поскольку даже если кто-то из них и мог расслышать его приказы и крики сквозь общий гул, никто, похоже, не обращал на него ни малейшего внимания.

Его первоначальные опасения оправдались, когда он, словно снаряд, выскочил из ворот, протиснулся сквозь толпу галлов и увидел, как оставшиеся западные силы треверов мчатся к открытым воротам. Их было немного, учитывая численность галльской армии – возможно, триста, что было минимальным, учитывая, что до начала дезертирства за воротами находилось около двух тысяч человек. Они были бешеными и дикими, как и всадники, среди которых он ехал, и жаждали крови, но, учитывая их численность, их можно было легко избежать.

Действительно, командующий отрядом принц, некий Мессириос, которого можно было опознать по знамени с драконом, шедшему рядом с ним, немедленно вывел передовые отряды и обошел группу треверов, как и было предписано планом.

Двое других вождей, возглавлявших вспомогательные добровольческие полки, похоже, имели иные планы, и направили свои силы прямо на небольшую толпу осаждающих, бросившись им навстречу и врезавшись в них, словно две противоборствующие волны.

Гритто в отчаянии покачал головой, понимая, что он практически ничего не может с этим поделать, и поехал дальше с большей частью сил, надеясь, что потеря сотни или более кавалеристов в этом непреднамеренном столкновении не повлияет на их шансы достичь главной цели.

Затем они оказались на свободе и неслись на всех парах, чтобы обойти основные силы противника. На мгновение это стало воодушевляющим. Они были на задании. Нестройный гудок и мычание рогов карниксов и отчаянные взмахи рук командного состава тревери подтвердили, что их заметили и отнеслись к ним серьёзно, как и предполагалось, и даже вражеская кавалерия начала движение, словно пытаясь перехватить их.

А потом что-то пошло не так.

Другая группа вождей кавалерии, видимо, решила, что им нравится вид ближайшей кучки треверских отбросов, и отделилась со своими отрядами, направляясь прямо к основным силам. Пока Гритто кричал до хрипоты, его голос совершенно терялся в шуме атаки, он почувствовал, как у него упало сердце, когда он увидел, как ещё два отряда туземцев отделились, чтобы поддержать их.

Очень быстрая приблизительная оценка в его голове теперь подсказывала, что почти половина атакующих сил разделилась, чтобы вести свои собственные войны, и поэтому не только не было гарантии, что противник сочтет атаку достаточной угрозой, чтобы вступить в бой со своей собственной конницей, но теперь также появилась тревожная возможность того, что тревери могут прийти за ними и победить...

Впереди остатки основной кавалерийской атаки все еще обходили основные силы, направляясь к коннице треверов и их командирам в тылу, и Гритто, двигаясь верхом, осматривал толпу своих людей, пока не заметил знамя, выдававшее позицию Мессириоса.

Он наклонялся влево!

Хотя он не имел ни малейшего представления о системах сигнализации, которые использовали туземцы, если они вообще использовали какую-либо сигнализацию, учитывая их склонность к хаосу, преднамеренный наклон знамени влево мог означать только движение в этом направлении, как это было с римским подразделением.

А это означало прямой удар по основной массе пехоты.

Гритто почувствовал, что его боевой дух упал ещё сильнее – если это вообще было возможно, ведь они уже мчались по земле, прокладывая борозду в траве. Если принц повернётся против основных сил, то же самое сделают и все его люди, и союзные вожди. Тогда они вступят в бой не с теми, с кем нужно. Скорее всего, вражеская кавалерия даже не потрудится вступить в бой, а просто понаблюдает за развлечением, учитывая, что пехота, которая всё равно будет гибнуть, – это наёмники-бандиты, а не их соплеменники.

Как этот придурок Медиоматричи мог быть таким недальновидным? Он бы стоил им победы.

Гритто тщетно пытался крикнуть им, чтобы они не сдавались, размахивая копьём и чуть не распотрошив одного из ближайших галлов. С таким же успехом он мог бы бросать гнилые кочаны капусты в стены Рима, но его попытки ничего не дали.

Сердце его заколотилось. Легат Лабиен и командующий Квадрат рассчитывали на эту атаку. Если бы она провалилась, то, что должно было стать коротким, хирургическим разрезом, превратилось бы в хаотичную резню с обеих сторон. И, что гораздо важнее, Гритто был бы списан, подвергнут порицанию, наказан и отправлен домой с позором, где Аврелия больше никогда с ним не заговорит, отец расторгнет их помолвку, а собственные родители заставят его занять какую-нибудь ужасную административную должность.

Мысль о том, что ему придется провести остаток жизни, перебирая и раскладывая по полкам свитки с записями об общественных работах, вызывала у него куда больший страх, чем простая смерть.

Ему нужно было что-то сделать, чтобы это сработало.

Галльские лошади были крупнее его римского коня — римская кавалерия предпочитала более лёгких в тренировке и более уравновешенных, мелких животных, — поэтому он едва мог ощущать своё присутствие и был едва заметен в толпе. Но его конь был благородным, обученным в римской армии, и потому настолько послушным, что ему почти не приходилось шевелить коленями, чтобы дать понять о своих намерениях. И он знал, что галльские кони были более злыми, более нервными и значительно более неуклюжими.

Ему придется сделать свое присутствие ощутимым.

Приподнявшись как можно выше, он зафиксировал положение княжеского знамени, отметил его местоположение, а затем, глубоко вздохнув, наклонился над шеей коня и выставил вперёд овальный щит под косым углом. Держа копьё остриём вверх, чтобы избежать случайных ран, он изо всех сил погнал своего верного коня вперёд.

Он почувствовал, как щит врезался в галлов чуть впереди, которые двигались изо всех сил в этом хаосе, но не с такой скоростью и целеустремлённостью, как Гритто и его более мелкое чудовище. Щит отскочил от ноги человека, и разгневанный галл, то ли не поняв, чей это щит, то ли, скорее всего, не заботясь об этом, обрушил на него меч, когда Гритто прорвался мимо.

Затем он оказался между двумя конями впереди, его щит был помят, но на месте. За спиной раздался гневный крик галла, колено которого он повредил, но он проигнорировал его, прицелившись в ту позицию, которую помнил на знамени, и изо всех сил гнал коня. Он почувствовал, как щит отскочил от крупа более крупного коня, и почувствовал, как тот уклоняется от этой неловкости. Всадник взревел на своего коня и попытался повернуть назад, но обнаружил там Гритто, проталкивавшегося мимо с поднятым щитом и выкрикивавшего проклятия на латыни.

Толчок продолжался. Ещё три раза, четыре, пять, и он, по сути, получил удар кулаком и ногой, но прорвался сквозь толпу всадников исключительно благодаря контролю над лошадью и силе воли.

На мгновение замедлив шаг, он рискнул подняться над щитом и с удивлением и облегчением увидел, как знамя Мессириоса покачивается почти перед ним. Кони уже слегка свернули с курса, направляясь к пехоте. Вот-вот принц отдаст команду перейти от неуклюжего галопа к безудержной атаке, и тогда будет уже слишком поздно их останавливать.

Даже если бы принц и согласился его выслушать, крайне маловероятно, что он услышит его в грохоте. Минута нерешительности и паники, и Гритто принял решение, с некоторым сожалением бросив щит и копьё среди бегущих лошадей, которые тут же были растоптаны и разбиты вдребезги.

Погоняя коня за этим знаменем, он оттолкнул локтем галльского вельможу, который в ответ в гневе крепко пнул его в бедро. Толчок, выпад – и вот он уже рядом со знаменосцем. Галл, чьи обвислые усы комично подпрыгивали в такт шагу и на ветру, с головой, увенчанной бронзовым шлемом, выглядевшим так, будто на него насадилась металлическая чайка, даже не заметил его присутствия, слишком сосредоточенно наблюдая за принцем, стоявшим в нескольких шагах впереди, и ожидая кивка.

Понимая, что его самонадеянность может погубить его, но не видя иного выхода, Гритто протянул руку и нанёс самый сильный удар, на который был способен, по плечу знаменосца. Галл вскрикнул, и удар – как и было задумано – на мгновение парализовал его руку и заставил выпустить древко. Голова галла дернулась от шока и гнева, и Гритто схватил древко падающего знамени и высоко поднял его, наклонив вправо один, два, три раза.

Ход атаки мгновенно изменился, и буквально через несколько ударов сердца Гритто оказался на периферии отряда вместе с принцем Медиоматричи, его знаменосцем и личным отрядом благородных воинов.

Знаменосец поднял меч, который он держал в другой руке, готовый обрушить его на внезапно напавшего, но дрогнул, узнав форму римского офицера; меч дрожал в его трясущейся руке высоко над ними.

Принц Мессириос, казалось, понял неладное и обернулся, широко раскрыв глаза, когда увидел, что его армия отходит на восток, огибая противника. Его пылающий взгляд упал на римского офицера, державшего королевский штандарт, и он яростно выкрикнул что-то на своём языке.

Сердце Гритто ёкнуло, когда он понял, что тяжёлый галльский меч вот-вот обрушится по приказу принца, и что, когда это произойдёт, он размозжит ему голову, словно спелую дыню. Он понял, что, вероятно, побледнел и таращится, как идиот, и с силой закрыл рот, нахмурив брови в выражении высокомерного неповиновения, похожем на то, что, казалось, навсегда запечатлел на его лице отец.

«Индутиомарус!» — рявкнул он и, чтобы сделать свою точку зрения еще более очевидной, свободной рукой изобразил скачущую лошадь (хотя, честно говоря, она больше напоминала пьяного паука), а затем указал поверх противника на кавалерию в тылу.

Принц Медиоматрицев долго и гневно смотрел на него, а затем, не показав ни малейшего признака того, что его ярость утихнет, кивнул и повернул коня, помчавшись догонять своих людей, объезжавших армию треверов.

Галльский знаменосец опустил меч, взглянул вслед своему уходящему господину и сильно ударил римлянина по руке, забрав свой штандарт, прежде чем поскакать к своим соотечественникам.

Гритто на мгновение замер, потирая руку, и наблюдал за плодами своих трудов: атака снова набирала обороты. Однако через несколько ударов сердца его внимание привлек нарастающий шум, и он понял, что ближайшая группа наёмников-убийц из вражеского войска выдвигается, чтобы попытаться атаковать этого теперь одинокого римлянина на его маленькой лошади. В мгновение ока ему пришло в голову, что его щит и копьё где-то там, на взбитой копытами траве, разбитые и расщепленные, и что защищаться от этой толпы одним лишь мечом – просто самоубийство.

Тем не менее, он вытащил клинок, развернул коня и помчался, чтобы присоединиться к кавалерийской атаке — желательно в безопасное место и поближе к тылам.

Теперь настало время для короткой и жестокой атаки, а остальное зависело от командира и его небольшого конного отряда у брода.

* * * * *

Квадрат указал на склон, поднимающийся от реки. Судя по тому, что можно было бы, пожалуй, назвать «солнцем», которое светило лишь бледным отблеском луны на мраморно-сером небе, они находились примерно там, где река изгибалась к северу от форта. Первоначальное предложение разведчика повернуть у брода, по мнению командира, оказалось не слишком удачным, учитывая, что, несмотря на сезон, в последние пару дней количество осадков уменьшилось, а уровень реки упал настолько, что открылись ещё два из семи известных бродов в этом районе, в отличие от единственного, который был виден в последние несколько дней.

Однако разведчик настаивал на том, какой именно узкий песчаный берег он имел в виду, а солнце никогда не лгало о направлениях, так что у Квадрата не оставалось иного выбора, кроме как принять его оценку.

Разведчик кивнул в ответ на жест своего командира и многозначительно приложил руку к уху.