Принстонский университет. Хотя она пробыла там уже шесть месяцев, это название все еще щекотало язык, словно нежный звон серебряного колокольчика. Она, Лила Крейн, была принята в Лигу Плюща! Даже сейчас от одной этой мысли у нее кружилась голова. Перед ней распахивало объятия будущее – бесконечное пространство возможностей.

Вплоть до Принстона ее жизнь однажды была разрушена и перестроена заново, когда Лиле было всего восемь. Сразу после смерти отца мать объявила, что пришло время перемен, что перемены пойдут им на пользу. Карен продала дом на ранчо в Рино, и они распрощались со своим плоским, тоскливым существованием и переехали на побережье, в место, которое выглядело блестящим и многообещающим: в Санта-Барбару.

В новом доме, объявила мать, они будут вести новый образ жизни: спокойное монашеское существование, навсегда освобожденные от влияния мужчин. Двенадцать лет, в течение которых Карен терпела гнев мужа, ожесточили ее, изменили. Она на собственном горьком опыте познала истину: по сути своей все мужчины эгоистичны, бессердечны и жестоки. И если женщина когда-нибудь встанет на пути, выбранном мужчиной, и не будет полностью соответствовать его нарциссическим целям, ее будут избивать дубинками до тех пор, пока она не сломается в молчаливом согласии.

Карен поклялась, что сделает все возможное, чтобы защитить дочь, но она знала, одного ее влияния недостаточно. Поэтому она заставила Лилу поклясться никогда не впускать мужчину в свою жизнь. Добившись своего, объяснила Карен, мужчины станут причинять боль и лишат ее с таким трудом завоеванной свободы. Она должна пообещать, что никогда не пожертвует этой свободой.

Они начали все сначала в миссионерском доме с его манящими арочными окнами и веселой гофрированной крышей, доме, который открывал двери прямо к Тихому океану. Лила с трудом могла в это поверить; пыльный простор прошлого уже казался слишком далеким. Вместе они посадили лимонные деревья и авокадо, клубнику, помидоры, базилик. Они научились жить в гармонии с землей, вели образ жизни, который казался плодотворным и зрелым. В безопасности в их мирном убежище Лиле внушили, что все, в чем она когда-либо нуждалась, все, в чем она когда-либо будет нуждаться – это ее мать; и она поверила в это, изо всех сил стараясь не огорчать ее. Постепенно Лила начала расцветать.

Каждый день она встречала раннее утро, ступая на теплую испанскую плитку и направляясь к воде. В ее новом существовании первой вещью, которую нужно было выбросить, стали туфли. Крошечные кристаллики песка застревали между пальцами ног, и независимо от того, сколько раз она принимала душ или как часто начисто скребла тело, все равно замечала, что они задерживаются на коже, сверкая на свету. Она так много времени проводила у океана, что сама начала впитывать частичку солнца, приобретая собственное сияние. Подростковая склонность к угревой сыпи постепенно исчезла, и ее волосы, темно-русые в естественном состоянии, стали льняными и блестели на свету.

Волосы Лилы стали ее отличительной чертой – густая соленая грива, которую нельзя было не заметить. С тех пор как они переехали, она отрастила ее настолько, что кончики локонов щекотали талию. Она не пользовалась утюжком (он казался электрической лопаткой, каким-то ужасающим приспособлением для пыток) и не задумывалась о макияже, предпочитая легкость естественного состояния. Вскоре она решила, что ненавидит брюки, находит их тесными и неудобными; независимо от времени года она быстро надевала развевающееся платье поверх купальника, а еще быстрее стягивала его через голову и бросалась в волны.

Именно так она стала самостоятельной, так научилась ориентироваться в мире. Поэтому, когда Лила приехала в Принстон и впервые прошла через легендарные ворота Фитцрандольфа[34], инстинктивно поняла, что является аномалией, золотым детенышем в остальном рыжевато-коричневом выводке. У нее было такое чувство, словно она прошла через портал и попала в другую реальность: обширную территорию замка с его имперской архитектурой и внушительной каменной кладкой, готическими шпилями, ухоженными пейзажами и нарядными кирпичными дорожками, кишащими такими же нарядными и ухоженными студентами в опрятных поло, с аккуратными хвостиками, в кардиганах с крошечным животным в качестве эмблемы. Они были такими гладкими, такими прилизанными – их было много! Их волосы были идеально уложены, одежда искусно подогнана по фигуре, четкость движений и точные очертания силуэтов – какое-то сложное математическое уравнение, которое она, казалось, не могла разгадать. Все они были такими утонченными, так непринужденно принадлежали высшему свету.

И вот Лила оказалась в центре всего этого: неотесанная и растрепанная, сладко потягиваясь, скатывалась с кровати, торопливо расчесывала сказочные спутанные волосы, надевала платье солнце даже в самые холодные зимние месяцы. Как она оказалась среди этого совершенно нового вида? Она смотрела на них со странным восхищением, не чувствуя никакой необходимости меняться, чтобы соответствовать их образу; и они, в свою очередь, были очарованы. Ее сверхъестественная непохожесть, явное отклонение от статус-кво обладало определенной магнетической силой. Как женщин, так и мужчин привлекала ее экзотичность, и она научилась извлекать выгоду из своего исключительного очарования и использовать его в полную силу. Она мгновенно завела друзей; и те, кто выбрал ее, были могущественными, элитой этого чрезвычайно привилегированного мира. Она проводила вечера в Ivy и Cottage – самых эксклюзивных из принстонских клубов, где быстро завоевала симпатию их членов и начала получать приглашения на частные собрания.

Она изучила место действия и почувствовала, что понимает его неявные правила. Она видела, что социальный порядок в Принстоне был строго иерархическим (как и во всех обществах); но, учитывая закрепленный за Принстоном имперский статус, его вертикальная ступень была еще более безжалостной, его зенит был намного выше, и достичь его куда труднее. Но Лила упорно трудилась, чтобы поступить в Принстон, и ей нравилось бросать вызов. Она была полна решимости сделать все, что потребуется, чтобы взобраться на самую вершину.

А потом возник вопрос о противоположном поле. Она давным-давно поклялась матери, что никогда не поддастся их обаянию, но вокруг было так много симпатичных мальчиков. Повсюду! На занятиях, в общежитии, в столовой или в здании театра, где она проводила большинство вечеров, репетируя осеннюю пьесу. Ее невинный флирт начал перерастать в плотские утехи по вечерам в пятницу и субботу, когда алкоголь в клубах лился рекой, и Лиле было удивительно легко познакомиться с подвыпившим красивым парнем, которому не терпелось проводить ее домой.

Но, несмотря на эти умеренные эксперименты, Лила в душе оставалась романтиком, старомодной натурой. О, она немного оступалась еще в старших классах, даже находясь под бдительным оком матери; но свидания, какими она их знала, никогда не выходили за рамки купания в океане при лунном свете или страстных ласк на заднем сиденье припаркованной машины. И даже сейчас, когда она, обнаженная и изголодавшаяся, оказывалась в постели с красивым парнем, касающимся восхитительной грани ее девственности – даже в ослепительный жар тех мгновений, она все равно останавливалась. Она ждала (она ненавидела термин «блюсти себя», который отдавал любовью к Иисусу, христианством, библейскими заповедями) кого-то по-настоящему особенного, первого человека, в которого Лила по-настоящему влюбится.

Девушка все больше и больше интегрировалась в элитное общество и вскоре узнала о St. A’s (сокращение от Saint Anthony Hall), тайном литературном сообществе университета. Она обнаружила, что это и была принстонская аристократия, царство голубой крови – гораздо более привилегированное, чем остальные клубы, не говоря уже о жалком Greek life. Слухи о его порядках оставались совершенно загадочными; однако Лиле удалось выяснить – в St. A’s отбирались сливки студенческого сообщества, приглашались только те, кто проявлял наибольший интеллектуальный потенциал, а также пользовался наибольшим социальным авторитетом. Никто точно не знал его членов, хотя, как правило, указывали на тех, кто был одет в блейзеры, оксфордские рубашки и мокасины, на самых элегантных и сообразительных и… часто самых богатых. Некоторые студенты, такие же претенциозные и элитарные, задирали нос, отвергая St. A’s, но, по правде говоря, это было вызвано горечью из-за того, что их оставили за бортом. Лила про себя приняла решение – она хотела туда попасть.

Той весной, впервые в истории, St. A’s перенял давнюю традицию своего отделения в Йеле и планировал провести самое ожидаемое светское мероприятие года – бал Pump and Slipper. Более ста лет Pump and Slipper описывался во множестве литературных произведений, в том числе – неоднократно – в произведениях Ф. Скотта Фицджеральда. И нынешний бал должен был стать одой «Великому Гэтсби» – он должен был пройти в Cottage, в стиле двадцатых, с участием свинг-группы и быть костюмированным. Интимное, стильное событие должно было ознаменовать начало процесса отбора в St. A’s. Горстка счастливчиков с первого курса была намечена в качестве потенциальных новых участников. Претенденты в течение следующих нескольких недель будут сокращены до нескольких избранных, которых, наконец, пригласят вступить в ряды сообщества.

Приглашения на Pump and Slipper было практически невозможно раздобыть, и Лила испытала тихое чувство триумфа, когда однажды вечером открыла дверь своей комнаты в общежитии и обнаружила ожидающий ее фирменный кремовый конверт.

Как Гэтсби писал Нику,

Для нас будет огромной честью,

если вы посетите нашу небольшую вечеринку.

Мы сердечно приглашаем вас на бал Pump and Slipper,

Вечер роскоши и разгула.

Разоденьтесь в пух и прах,

в свой лучший наряд эпохи джаза.

По прибытии вам выдадут маску,

которую необходимо надеть.

Члены сообщества будут в белых масках,

Всем остальным предложат черный цвет.

Но если вас выбрали, маска, которую вы получите, будет яркой расцветки.

Маска должна оставаться на лице

в течение всего вечера,

И никто не должен раскрывать свою личность —

Даже сам Джей Гэтсби.

Мы с нетерпением ждем вас.

Слухи распространились подобно лесному пожару. В последующие дни это было единственной темой для разговоров. Приглашена ли Лила? Известно ли ей, кто еще приглашен? Обладание этим простым маленьким конвертом еще больше укрепило ее авторитет, и в результате сообщество St. A’s завладело ее сознанием. Она была в восторге от его тайной природы, ауры секретности; теперь, когда появилась вероятность, что ее выберут, она обнаружила, что с нетерпением ожидает вечера пятницы, когда по прибытии, возможно, получит цветную маску.

Наконец он наступил, и Лила надела платье, которое приберегала для особого случая. На самом деле оно принадлежало ее матери и идеально подходило для темы вечеринки: серебристо-белое платье-флэппер[35] с заниженной талией, с бахромой, которая нежно переливалась на свету. Она в последний раз оглядела себя в зеркало перед уходом, на лице блуждала улыбка. Сегодня вечером она сделает все, чтобы получить разрешение вступить в сообщество, где ей самое место.

Когда она подошла к Cottage, у двери ее встретил мужчина в белой маске.

– Лила Крейн, – произнес он. – Наконец-то мы встретились.

Она застенчиво улыбнулась, изучая его рот – единственную часть лица, которую могла видеть. Что-то в нем показалось ей знакомым.

– Хотелось бы сказать то же самое, но, боюсь, я не знаю, кто вы такой.

– Всему свое время. – Мимолетная улыбка, затем на мгновение он отвернулся. И когда повернулся обратно, глядя ей в лицо, в руках у него была золотая маска, украшенная изящной россыпью сверкающих жемчужин и развевающимся плюмажем.

– Поздравляю, Лила, – сказал он, его губы снова тронула улыбка. – Вас приняли.

Такой знакомый ей Cottage совершенно преобразился. Все огни в клубе были погашены; сегодня вечером он освещался только огромным скоплением цилиндрических свечей. Особняк, который она очень хорошо знала, внезапно показался ей таинственным, чувственным. Тени метались по стенам, потолку; вдалеке слышалась тихая игра джаз-бэнда, пикантные звуки рожков создавали волнующую атмосферу. А на переднем плане: собирающиеся гости, все инкогнито. Она оглядела комнату в поисках другой цветной маски. Пока Лила была единственной.

В течение часа коктейлей толпа увеличилась примерно до сотни человек, и, когда компании смешивались, пространство оглашалось веселым эхом. Присутствующие потягивали напитки и хватали восхитительно вкусные канапе с блестящих подносов, расставленных по всему залу. Но, несмотря на праздничную атмосферу, было ясно, что члены St. A’s серьезно относятся к сохранению анонимности: казалось, каждые несколько минут очередного гостя, пытавшегося нарушить это правило, быстро выпроваживали за дверь. Трудно было сказать наверняка, но Лиле показалось, что она насчитала всего десять цветных масок (и все, как она отметила, были женскими) и пятнадцать белых масок – почти все мужские. Ходили слухи, что в этом году осталось заполнить всего пять мест. И она быстро поняла, что необходимо пообщаться с наибольшим количеством белых масок, чтобы увеличить свои шансы.

Она поискала человека, который встретил ее у двери (откуда она его знала? загадка сводила с ума); однако, когда замечала его, он всегда был на расстоянии. Она задалась вопросом, помогло ли то, что он, похоже, не пил, выделить его среди толпы. Он смотрелся еще более корректным по мере того, как разгоралось веселье. Однако все остальные присутствующие белые маски подходили к Лиле с поразительной частотой, незаметно протягивая изящные флаконы или крошечные пакетики с мелким белым порошком. Когда Лила, ужасно краснея, вежливо отказывалась, они возвращались к ней с различными коктейлями; и, хотя никто, по сути, не давил на нее, она чувствовала себя обязанной принимать каждый бокал, который совали ей в руку.

После часа или двух выпивки почти на пустой желудок способность поддерживать светскую беседу начала подводить. Лила с тихим ужасом осознала, что стала говорить чуть невнятно, краем глаза заметила девушку в фиолетовой маске, быстро бегущую в туалет, чтобы вырвать. Но члены St. A’s были любезны, не казались обеспокоенными или даже удивленными; и чем больше напивалась Лила, тем старательнее они этого не замечали, вежливо позволяя ей хихикать в сторонке. И за эту маленькую милость она была благодарна.

В конце концов музыка вытеснила разговоры, и все переместились в бальный зал, чтобы вовсю насладиться джаз-бэндом. Вскоре танцпол заполнился захмелевшей публикой, пробующей силы в чарльстоне. В разгар этого веселья все освещение было погашено и включился черный свет[36], Лилу и остальных первокурсников вывели в центр комнаты – яркий пестик сияющих девушек с их милыми обнаженными плечами и растрепанными волосами цвета амброзии – а вокруг наблюдатели: члены St. A’s, сохраняющие анонимность благодаря одинаковым белым маскам. К этому времени опьянение Лилы начало спадать, она пребывала в прекрасном расположении духа. Она попала в это восхитительно сладкое местечко, хорошо контролируя себя, но в то же время достаточно раскрепощенная, чтобы танцевать без стеснения. Она ощущала себя такой восхитительно, беззастенчиво свободной – свободнее, чем за весь год! Наконец-то она нашла своих людей, свой дом. Танцуя, она почувствовала, что мужчины St. A’s, смотрят на нее, и распознала эту отчетливо выраженную энергию пронзительного мужского взгляда; но в тот момент она наслаждалась этим, уверенная: то, что они видят, им нравится.

По мере того, как они погружались в ночь, атмосфера начинала становиться возбуждающей и дикой. Чуть раньше, танцуя, она лениво сцеплялась руками с окружающими ее женщинами или позволяла мужчинам кружить ее в импровизированном танце; но теперь люди начали разбиваться на пары и обжиматься по углам или даже прямо на танцполе с анонимным партнером на ночь. Она закрыла глаза, пытаясь раствориться в музыке во время танца, но теперь тоже начинала чувствовать это беспричинное влечение.

– Вот мы и встретились снова. – Этот голос, низкий и вкрадчивый! Она повернулась, это – он. Он улыбнулся, его зубы сверкнули. – Что вы думаете о Pump and Slipper?

Она прикусила губу, запустила руку в копну своих волос.

– Я чувствую себя так, словно попала на одну из знаменитых вечеринок Фицджеральда. – Она улыбнулась. – Я продолжаю надеяться, что мне удастся встретиться с самим Гэтсби.

Он ухмыльнулся.

– Возможно, сами того не подозревая, вы уже это сделали.

Он смотрел на нее так, как каждая девушка хотела бы, чтобы на нее когда-нибудь смотрели. Она снова отметила его невероятно красивый рот… сможет ли она когда-нибудь…

– Мне нравится считать себя поклонником Фицджеральда, – высокопарно продолжил он, и она обнаружила, что вынуждена сдержать улыбку. Продуманная формальность его речи выглядела почти абсурдной, казалось, он подбирал слова с большой тщательностью. – Я прочитал все его произведения. Вам нравятся его романы?

Она пристально взглянула на него, и внутри все затрепетало.

– Мне стыдно признаться, но я читала только «Гэтсби».

– Тогда я бы сказал, что вам следует познакомиться с ним поближе. – Он осторожно взял ее руки и положил себе на плечи, мир вокруг них расплылся и замедлился. – У него была сила воссоздать весной во тьме ту иллюзию юной романтической любви, к которой мы всегда стремимся и к которой всегда возвращаемся.

– Вы привели убедительный аргумент.

Он улыбнулся.

– Знаете, он был членом этого клуба, – проговорил он. – Фицджеральд закончил первый роман здесь, в Cottage, около ста лет назад. Страница его рукописи помещена в рамку в библиотеке. Я могу показать вам позже, если захотите.

Она просияла.

– Я бы с удовольствием.

– Вы произвели невероятное впечатление, – прошептал он ей на ухо, и она почувствовала, как внутри все перевернулось. Их руки соприкоснулись, но ни один из них не произнес ни слова. Паузы становились все более долгими и восхитительными.

Вопреки самой себе, несмотря на то, что она даже не знала, кто он такой и как выглядит, или, вероятно, именно потому, что она не знала, ее неудержимо влекло к нему. Она вполне отдавала себе отчет в том, что они были красивой парой – казалось, они созданы друг для друга в этом уединении. Они начали двигаться в такт музыке, ритм сближал их, и она приникла к нему, наслаждаясь ощущением его рук на своей талии, теплом его тела, прижавшегося к ней. Он был высок и довольно худощав, но, несмотря на это – силен. Она почувствовала, как внутри что-то зашевелилось, что-то теплое, вызывающее легкое покалывание.

Он был хорошим танцором, уверенным в себе и властным – человеком, который знал, как контролировать ситуацию. Она рассмеялась, когда он развернул ее наружу, затем внутрь, затем снова наружу, провел ее под мышкой, за спину, затем снова притянул к себе, и мир вокруг закружился. В какой-то момент они захватили внимание всей комнаты – ее платье, его маска, светящиеся белым в темноте, – и теперь окружавшие мужчины в белых масках глядели с завистью. Краем глаза она заметила внезапную вспышку камеры – ее переполнили чувства, когда рев толпы наполнил воздух, подстегивая к финальному неистовому всплеску. Сердца бешено колотились, грудь вздымалась, они радостно обнимали друг друга, а вокруг молча ждали белые маски.

Он облизнул губы, откинул волосы. Затем словно смутился, глядя на нее.

– Фицджеральд, как известно, сказал, что, женившись на Зельде, он женился на героине своих рассказов. Ты напоминаешь мне ее.

– Которую из них? – она слегка рассмеялась. – Дейзи?

Но его пристальный взгляд не отрывался от нее, не мигал.

– Ты напоминаешь мне всех его героинь в одном лице.

В этот момент она внезапно поняла, что знает, кто он такой. Джона.

В первый день второго семестра на «Введении в антропологию» Лила заметила его сразу. Она иногда встречала его мельком в кампусе, когда он – высокий, длинноногий – пересекал двор, или занимался за густо натертым воском столом в Firestone, или стоял в очереди за куском пиццы. Где бы он ни был, она всегда обращала на него внимание.

Он без сомнения был привлекательным. Красивый, стройный, словно из книжки, словно его вытащили прямиком из более древнего, романтичного мира. Он был аккуратен, всегда выглядел безупречно; более того, он производил впечатление человека очень опрятного – его гладкие волосы выглядела так, словно их подстригали каждый день. Он всегда был одет во что-нибудь теплое и плотное, независимо от погоды: свитер с узором аргайл, пиджак в елочку, мягкий вельвет. Он идеально вписывался в такое место, как Принстон. Больше, чем преппи, играющие в лакросс, или долговязые мальчики-ватерполисты, привлекающие мускулами и уверенной походкой. Джона представлялся Лиле настоящим интеллектуалом, обладающим сильным умом, кем-то многообещающим. Он был спокойным, загадочным, всегда казался серьезным и погруженным в мысли. И все же: было в нем нечто, заставляющее ее чувствовать, что он так же осведомлен о ее существовании, как и она о его. На самом деле это немного сводило с ума: часто она задавалась вопросом, не раздулось ли ее собственное эго и не было ли это романтизированное восприятие друг друга всего лишь плодом ее сверхактивного воображения. Хотя она никогда не замечала, чтобы он смотрел в ее сторону, все же не могла отделаться от ощущения, что он наблюдает за ней.

Она была удивлена, обнаружив его в том же лекционном зале в первый день после каникул. Ее таинственный возлюбленный был здесь, на вводном курсе, как бы это ни было странно. Возможно, это знак, что им суждено познакомиться. И сегодня вечером у нее наконец-то появился шанс.

Музыка сменилась на что-то более медленное. Он крепко прижал ее к себе. Она подняла на него глаза, и он прошептал:

– Одна из моих любимых цитат Фицджеральда гласит: «Биография каждой женщины начинается с первого поцелуя, который имеет значение». – Он пристально посмотрел Лиле в глаза. – А ты как думаешь?

Если бы она тогда знала, что произойдет дальше и какой глубокий отпечаток это наложит на все последующие годы, навсегда меняя ту женщину, которой была Лила, она бы вырвалась, оставила бы его здесь и сейчас. Но она ничего не подозревала и в тот момент позволила себе не думать и, поддавшись невинному порыву, привстала на цыпочки, одной рукой нежно обхватив его за шею и дала ему свой ответ.

Он отреагировал в полной мере, как она и надеялась, и встретил ее губы своими, затем подтолкнул ее к ближайшей стене, чтобы впиться сильнее. В этот момент она ощутила себя в эпицентре насыщенной жизни! Почувствовала ошеломляющую силу его желания и была в восторге от власти, которую это ей дает. Эта… эта абсолютная власть было чем-то совершенно новым. Каждый нежный вздох, каждый легкий, неуловимый жест превращались в восхитительный способ подразнить его, потому что теперь он был рабом каждой ее прихоти. Это было поразительно! Как этот загадочный, утонченный старшекурсник стал теперь бессильным из-за страсти к ней?

– Я наблюдал за тобой весь год, – мягко сказал он и прикусил губу, и это привело ее в восторг – она была права! Он на мгновение отстранился, затем встретился с ней взглядом и, улыбнувшись, поцеловал крепче.

В какой-то момент она, должно быть, почувствовала, что за ними наблюдают и, открыв глаза, вздрогнула. В то время как остальная часть зала возобновила пьянящее вращение, несколько белых масок оставались устрашающе неподвижными, их взгляды были устремлены на Лилу. Холодок пробежал по спине. Чего они хотят?

Должно быть, он заметил перемену в ней, потому что оглянулся через плечо, чтобы проследить за ее взглядом. Его плечи напряглись, когда он увидел их.

– Черт возьми.

Ее сердце забилось быстрее.

– Что?

Он покачал головой, затем с тревогой взглянул на нее. Облизнул губы. Заколебался.

– В St. A’s есть несколько парней, которые воображают себя сливками общества. Они… боже, это мерзко… у них есть традиция, «игра», в которую они любят играть. – И снова он заколебался.

Лила вложила свою руку в его.

– Скажи мне, – мягко попросила она.

Он стиснул зубы. Сглотнул.

– Они проводят голосование, чтобы определить самую горячую девушку, которую приняли в сообщество. А потом…

Ее желудок сжался.

– Что?

Он посмотрел на нее с выражением боли на лице.

– Пожалуйста, не заставляй меня говорить это. – Он закрыл глаза и вздохнул, откинув волосы. – Они придурки. Они считают, что заслужили право получать все, что захотят. Я пытался остановить их, но… – Он покачал головой. – Просто скажем, что они чертовски решительны.

Он пристально смотрел на нее сверху вниз, и внезапно она поняла: сегодня вечером они хотели ее.

Она начала паниковать.

– Но я не…

Он коснулся ее щеки.

– Конечно, – тихо сказал он, качая головой. – Послушай, я не позволю, чтобы это случилось с тобой, хорошо? Но эти ребята действительно чертовски хитры. – Его глаза сузились. – Ты ведь не брала выпивку ни у кого из них, не так ли?

Ее сердце забилось быстрее, пока она пыталась вспомнить.

– Я не уверена…

– Черт, – пробормотал он себе под нос, затем многозначительно посмотрел на нее. – Мне нужно увести тебя отсюда, подальше от них. Я знаю место, где ты будешь в безопасности. Пошли.

Прежде чем она успела ответить, он схватил ее за руку и потащил прочь, мимо пульсирующей толпы к лестнице, ведущей на верхние этажи особняка, куда допускались только члены клуба. Он начал подниматься, затем оглянулся, почувствовав, что она колеблется.

– Все будет хорошо, – тихо произнес он. – Ты можешь доверять мне.

Она посмотрела на свою ладонь в его ладони, заглянула ему в глаза.

– Знаю, – прошептала она.

Они поднялись на второй этаж, музыка становилась все тише. Все это время Лила продолжала оглядываться через плечо, в ужасе от того, что могла увидеть белую маску, появляющуюся, подобно призраку в темноте, но каждый раз, когда она осмеливалась посмотреть, ничего не обнаруживала. Следуя за Джоной, она изучала его высокую фигуру, сильные, красивые руки, ощущение его пальцев вокруг своих. Она удивилась этой внезапной близости с совершенно незнакомым человеком, почувствовала невероятную благодарность за то, что он осмелился защитить ее. Мимо пустой библиотеки, затем через дверь в темный и узкий коридор, где было еще тише. Куда они направлялись? Возможно, он сотрудник клуба и уводил ее в безопасное место в свою комнату? Он снова повернулся и, достав из кармана ключ, отпер обшарпанную деревянную дверь. Она с легким скрипом отворилась, обнажив тонкий темный язычок ступенек. Не оглядываясь, он начал подниматься.

Стало невероятно темно, и Лила обнаружила, что ей приходится идти на стук его ботинок, слегка спотыкаясь на крутых узких ступеньках, звук собственного дыхания громко отдавался в ушах. И как раз в тот момент, когда она задалась вопросом, закончится ли когда-нибудь подъем, они дошли. Он отпустил ее руку, прошел через темную комнату к маленькому окну и распахнул его. С внезапным порывом холода на них нахлынул остальной мир – звуки вечеринки внизу, мерцающие огоньки, спрятанные в траве, запах мягкой весенней ночи с тем таинственным волнением, которое приходится на смену времен года.

– Теперь все в порядке, – заверил он. – Им никогда не придет в голову подняться сюда.

Она повернулась к нему.

– Все нормально? – тихо спросил он.

Она вздохнула, кивнула и пролепетала:

– Спасибо тебе.

Он мило улыбнулся, склонил голову набок, протянул руки к ее лицу и, прежде чем она поняла, что происходит, сорвал с нее маску. Она вздрогнула, внезапно почувствовав себя беззащитной. Через окно мягко, словно из другого мира, доносился джаз. Она потянулась к его маске, чтобы наконец увидеть его, но он отстранился.

– Я не могу, – сказал он огорченно. – Эти дурацкие правила все еще действуют.

«Какая чудесная песня», – рассеянно подумала Лила, дрожа. Сегодня вечером все еще может быть замечательно, уговаривала она себя – в особенности эта романтическая сцена, неизбежная, маячащая очаровательно близко. Будущая перспектива ее жизни все еще казалась в тот момент бесконечной чередой сцен, подобных этой: при бледном свете звезд, на заднем сиденье низкого уютного автомобиля, стоявшего под сенью деревьев… менялись только мальчики, а этот был таким милым…

Он взял ее руку в свою, нежно изучая, и поцеловал перевернутую ладонь. Затем его губы коснулись ее шеи, когда он спустил бретельки с ее плеч, платье растеклось лужицей по полу. Она стояла перед ним, дрожа. Здесь, в этой тихой комнате на чердаке, они внезапно оказались совершенно одни.

– Боже, ты прекрасна, – выдохнул он.

И когда посмотрел на нее, его глаза блестели из-под маски в лунном свете, она поняла: он все еще думает, что она не знает, кто он такой.

Она инстинктивно почувствовала – внезапно, – что-то идет ужасно неправильно. Что-то подсказывало Лиле, что на самом деле она в опасности и ей необходимо уйти – немедленно. Это был тот момент, когда ей стоило догадаться.

Он крепко поцеловал ее, поцелуй был похож на удар. Давление его хватки было поразительным, и впервые это испугало ее. Он слегка застонал, прижимаясь к ней, его сила, его размеры угрожали поглотить ее целиком. Теперь ситуация каким-то образом поменялась, и впервые в жизни она почувствовала себя бессильной. Целуя ее, он сбросил пиджак, сорвал галстук, начал расстегивать рубашку.

– Давай не будем торопиться, – тихо взмолилась она.

Он помолчал, чуть улыбнувшись.

– Не волнуйся, – сказал он. – Теперь ты в безопасности.

Он снова приник к ней, и она попыталась ответить на его поцелуй, но все еще не могла избавиться от холодного покалывания внутри. Поцелуи снова стали более настойчивыми, и Лила инстинктивно отпрянула. Все это было неправильно, обрывок их близости напоминал поезд, мчащийся сквозь ночь, и она чувствовала, что ничего не может сделать, чтобы остановить его. Он снял рубашку, сбросил ботинки, расстегнул молнию на брюках. Он запустил руки в густую гриву ее волос, крепко сжал и потянул, заглядывая глубоко в ее глаза.

– Тебе это нравится? – спросил он, и она слегка кивнула. Лила чуть кивнула… не так ли? – Давай ляжем, – сказал он, затем легко поднял ее и опустил на пыльный ковер.

Он последовал за ней вниз и принялся покрывать поцелуями ее тело, и она изо всех сил старалась раствориться в его прикосновениях.

Какое-то время царила гулкая тишина. Иногда возникали паузы, которые, казалось, вот-вот прервут происходящее, но надежда на это всякий раз разрушалась силой его хватки и напоминанием, что она все еще находится там: пойманное тонкое, как паутинка, перышко, уплывающее в темноту.

Он отвернулся, возможно, чтобы скрыть тайный прилив триумфа, будто вид его ликующей улыбки мог испортить великолепную неподвижность выражения ее лица, и когда его глаза наконец вернулись к ней, он прижал ее плечи к земле, пригвоздив к месту. Сейчас она не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

Теперь его рука внутри нее, его пальцы длинные и уверенные; она отвернулась, крепко зажмурив глаза, и он сильно укусил ее за шею. Она задохнулась, сердце бешено колотилось. Затем движение, внезапное, давящее.

– Я не готова, – пролепетала она.

– Тебе не нужно нервничать, – тихо сказал он. – Ты можешь доверять мне.

Он нежно погладил ее по щеке, его глаза блестели в темноте.

– Все в порядке? – прошептал он. И, прежде чем она успела ответить, обхватил пальцами ее шею и вошел в нее.

Лила вскрикнула при первом ярком разрыве и впилась ногтями ему в спину. Она почувствовала его внутри себя, и острота начала спадать, но все же: это было не то, чего она хотела.

– Пожалуйста, – взмолилась она.

Он мрачно улыбнулся сквозь маску, улыбка, которая будет преследовать ее долгие годы. Будто они все это время были в каком-то извращенном и экстатическом союзе, будто это был их общий секрет, и все это было какой-то дикой игрой. Затем он перевернул ее, притянул к себе за бедра и вошел еще глубже.

– Теперь ты в безопасности, – снова прошептал он; и какой был смысл сопротивляться? Всхлипнув, она сдалась, слезы текли по лицу, и она позволила ему получить то, что он хотел.

Он похитил ее под ложным предлогом, намеренно дал ей чувство безопасности – позволил полностью поверить, что может и будет заботиться о ней. И он использовал свое время по максимуму – взял то, что мог получить, жадно и бессовестно. Он взял Лилу в ту тихую весеннюю ночь – взял ее, хотя на самом деле у него не было права прикасаться к ее руке.

Когда все закончилось, он упал рядом с ней, его грудь тяжело вздымалась. Он притянул ее к себе и обвил своим телом, теплое дуновение его дыхания на ее волосах вскоре сменилось более глубоким ритмом. Она закрыла глаза, пытаясь найти утешение в его объятиях, пытаясь убедить себя, что, нарушив детскую клятву, она получила по заслугам. Но в глубине души знала, что это неправда.

Она проснулась несколько часов спустя, обнаженная и одинокая, с легкой пульсацией между ног. Снаружи раннее утреннее небо только-только начинало окрашиваться в молочно-серый цвет. Она оглядела мрачное чердачное помещение: громоздкая мебель в чехлах, покрытых пылью, кучи хлама по углам, пугающая тишина забытого пространства. Ее сердце бешено заколотилось. Как он мог оставить ее здесь? Ей нужно выбраться, вернуться в безопасность собственной кровати, где она могла бы опустить шторы и забраться под одеяло, раствориться в темноте и попытаться забыться.

Дрожа, она кое-как натянула одежду и снова надела золотую маску, как будто это могло каким-то образом защитить, сохранить ее личность. Затем, вслепую ощупывая стену, она спустилась по крутым ступенькам и толкнула скрипучую дверь. Она вгляделась в коридор верхнего этажа и с облегчением увидела, что он пуст, но в конце коридора слышался глухой гул голосов. Распашные двери библиотеки были закрыты, но через прорезанные в них окна она могла видеть, что свет включен. Чтобы выйти, ей пришлось бы пройти мимо, рискуя быть замеченной. Она решительно устремила взгляд вперед и молча поспешила по коридору, однако, проходя мимо, не смогла удержаться и заглянула внутрь.

Члены St. A’s собрались вокруг стола, обсуждая что-то, откидываясь на задние ножки стульев, в изнеможении наклоняясь вперед, даже лениво растянувшись на полу. Все маски были сброшены, пустые белые лица оказались разбросаны по столешнице или слепо свисали с запястий. Без масок все они выглядели такими ужасно невзрачными, такими скучными: лица в пятнах, скудный женский макияж потек, все до единого уставшие, опухшие и с похмелья. В желудке Лилы внезапно возникло отвращение.

И тут она увидела его, председательствующего в дальнем конце зала. Он сдвинул маску на затылок, создавая иллюзию человека с двумя лицами, всевидящего бога, смотрящего одновременно в будущее и прошлое.

Он сказал что-то напоследок, и, когда стулья начали со скрежетом отодвигаться, Лила сбежала вниз по лестнице, через главный вход и вышла на морозный воздух раннего утра.

Она была почти у дороги, когда услышала, как он окликнул ее. Она заколебалась, затем неохотно повернулась.

Он снова натянул маску. Сейчас, в разреженном ярком дневном воздухе он выглядел взъерошенным и растерянным – если быть точным, нелепо, – как будто просто заблудился. Он направлялся к ней по тропинке, и Лила обнаружила, что ей приходится бороться с желанием сбежать.

– Я не хотел тебя будить. Ты в порядке? – Снова эта улыбка – она никогда ее не забудет. Он потянулся, чтобы дотронуться до ее плеча, и Лила вздрогнула, скрестив руки на груди.

– В порядке, – сказала она. – Просто выпила немного лишнего.

Он склонил голову набок.

– Надеюсь, ты хорошо провела вечер?

– Конечно, – автоматически ответила она, чувствуя, как от волнения защипало в горле. – Хотя, – импульсивно добавила она, – какие-то моменты в моей памяти немного расплывчаты.

Он застыл, и впервые его улыбка дрогнула.

– Ты не помнишь, что произошло?

Она отвела взгляд.

– А должна?

Он заколебался, и ей показалось, что из-под маски в его глазах промелькнула обида. Но потом тряхнул головой, и улыбка вернулась на его лицо.

– Все в порядке, – кивнул он. – Мы чудесно провели время, и ты, и я.

Она удивленно моргнула. Затем инстинктивно – прежде чем успела остановить себя, потянулась к его маске.

Он отступил, встал вне пределов досягаемости. Она застыла. Мгновение они молчали, наблюдая друг за другом.

Лила заставила себя улыбнуться.

– Разве я не узнаю, кто ты такой?

При этих словах он издал легкий смешок. А потом наклонился вперед, нежно поцеловал ее в щеку, и она затаила дыхание, заставив себя не отстраняться.

– Тебе придется подождать до следующего раза, чтобы узнать, – прошептал он.

* * *

После той ужасной ночи Лила набралась смелости и поведала нескольким подругам о том, что с ней случилось, и была потрясена, обнаружив, что в какой-то момент каждая из них стала жертвой насилия. Но рассказав о том, что произошло, она начала сомневаться. Осознавал ли Джона вообще, что сделал что-то не так? Было ли это (действительно) изнасилованием? Она, конечно, уверена, что не хотела заниматься с ним сексом, но дала ли она ему понять это достаточно громко, достаточно жестко? Или посылала противоречивые сигналы? Что, если в случившемся есть часть ее вины?

Когда она спросила совета относительно того, какие действия следует предпринять, подруги были единодушны: Лиле не было смысла сообщать об этом. Если у нее самой возникли сомнения в правильном восприятии случившегося, значит, у нее не было реальной почвы, на которую можно было бы опереться. И кроме того, по их опыту, мужчины всегда находили выход. Огласка лишь еще больше опозорит Лилу, принесет еще большее унижение. Лучшим решением, по их словам, было оставить все позади, постараться забыть. В конце концов Лила почувствовала себя такой хрупкой, такой усталой и испуганной, что капитулировала. Она не заявила на него.

На той же неделе Джоне позвонили из дома, и он уехал из Принстона, чтобы ухаживать за матерью. Оставшуюся часть обучения он закончил дистанционно и получил высшее образование заочно. Лила со страхом ждала того дня, когда он появится, но этот день так и не наступил. Она услышала его имя еще раз только той весной, когда было объявлено, что он получил самую престижную высшую премию Принстона за диссертацию о романе Фицджеральда «Ночь нежна».

Тогда она поняла, насколько одинока. Она поняла, что в этом мире некому о ней позаботиться. Лила должна была найти способ помочь себе сама.

В безрассудном, импульсивном акте возмездия она украла единственную университетскую копию диссертации Джоны и вскоре поняла: теперь у нее есть способ справиться со своей травмой. Когда она корпела над его великим опусом, ломая голову над тезисами, чтобы понять автора, в ней вспыхнула идея. Она решилась на творческий эксперимент, переписав историю Фицджеральда, чтобы дать Николь справедливый финал, которого она заслуживала – тайный ответ на женоненавистнический текст, который так почитал Джона Гэбриэл.

Со временем она обнаружила, что этой гневной адаптации недостаточно. В конце концов, она никогда особо не интересовалась Фицджеральдом, ее всегда заботило только то, как уничтожить человека, который его боготворил. В итоге Лила поняла, что ей придется написать собственную независимую концовку, чтобы получить финал, к которому она так отчаянно стремилась. И в тот момент, когда она намеревалась изобрести собственный способ исцеления, Лила Крейн начала усваивать ценный урок: месть сладка на вкус.