Джона опаздывал. Подобного никогда не случалось.

Он приехал на Чарльз-стрит, 12, имея в запасе пару минут, однако, попытавшись вставить ключ Лилы в замочную скважину, обнаружил, что тот не подходит. Затем он, как идиот, простоял на улице следующие пятнадцать минут, ожидая реакции на свое сообщение с вопросом, в какую квартиру звонить, и, не получив ответа, на самом деле задумался, не нажать ли на все кнопки, одну за другой.

«Что потом? – саркастически подумал он. – Ходить от двери к двери, спрашивая, дома ли Лила Крейн, знаменитая актриса? Нет, он никак не мог так поступить».

Он был не в своей тарелке. Чего тоже никогда с ним не случалось.

Сама странность обстоятельств, в которых он теперь оказался, приводила его в замешательство. И хотя он убеждал себя, что это всего лишь еще один сеанс, призванный подготовить его пациентку к неминуемому избавлению от токсичных отношений, он понимал, что это ложь, знал, что сейчас за этим кроется нечто гораздо большее. Интимный подарок в виде ключа от квартиры для побега Лилы – квартиры, о существовании которой никто больше не знал, – делал эту встречу нелегальной.

Потому что то, чего они еще прямо не признали – то, что им придется признать сегодня вечером, – невыраженные чувства Лилы к Джоне. Он пытался убедить себя, что вчитывается в ее осторожное, завуалированное повествование, выискивая желаемые подтексты, вместо того чтобы принять более простую истину, но каждый раз приходил к одному и тому же выводу: Лила хотела, чтобы он сделал первый шаг, признался в настоящих чувствах к ней, чтобы она, наконец, получила возможность исповедаться, открыть свои.

Он разблокировал телефон, еще раз тщетно проверяя, нет ли ответа. Сбитый с толку, встревоженный, а теперь и немного раздраженный, он рассеянно прокрутил страницу до сообщения с адресом квартиры, которое она отправила ранее в тот день. Желудок сжался. Чарльз-Лейн, 12. Не Чарльз-стрит, классическая, красивая магистраль Вест-Виллидж. Чарльз-Лейн, 12!

Выругавшись себе под нос, Джона набрал правильный адрес в приложении. Он находился в десяти минутах ходьбы отсюда, или в пяти, если бежать. Он быстро отправил Лиле эсэмэс с извинениями, объяснив свою ошибку, затем сжал телефон в ладони и бросился на запад.

Пробегая трусцой по Чарльз-стрит, он наблюдал, как одна за другой все хорошенькие одинокие женщины, прогуливавшиеся по тенистой улице, услышав его торопливую поступь, оборачивались и смотрели вслед, когда он проносился мимо. В беспокойном сознании он теперь входил в жизнь каждой из них, следуя за ними в их квартиры – и они, в свою очередь, улыбались ему в ответ, прежде чем исчезнуть за безымянной дверью в теплой темноте.

Легкий ветерок, который создавался при движении, приятно касался его кожи, это была кратковременная передышка от удушающей летней жары, но Джона знал, что, как только остановится, пот начнет литься градом и все его усилия выглядеть для Лилы наилучшим образом пойдут прахом.

Несмотря на попытки нормализовать ситуацию, он не мог не задуматься над тем, что ему надеть. Он переодевался несчетное количество раз, прежде чем остановился на выборе, который казался классическим, неподвластным времени, более изысканным, чем обычная одежда, но все же достаточно повседневным, не слишком нарядным: брюки зауженного кроя Brunello Cucinelli, темно-синяя льняная рубашка на пуговицах от Armoury, венецианские плетеные туфли Frye карамельного цвета. Это был достойный апгрейд, неплохой вариант для свидания (которым эта встреча не является, напомнил он себе).

Ранее тем вечером он стоял перед зеркалом в полный рост, оценивающе разглядывая собственное отражение. Он решил, что за годы, прошедшие с их первой романтической встречи, он скорее приобрел во внешности, чем потерял; в лице появился некий осязаемый трагический оттенок, романтически контрастирующий с его подтянутой и безукоризненной фигурой. Он молча восхищался собой.

У Мэгс на этот вечер были планы, она договорилась с подружками пошататься по барам до рассвета, но, проходя мимо их спальни по пути к выходу, остановилась, просунула голову в дверной проем и застукала его на месте преступления.

– Ты так нарядился для ужина с Кеннетом? – уточнила она, приподняв одну бровь.

Он вздрогнул при звуке ее голоса, заставил себя казаться непринужденным.

– Ты же знаешь Кеннета и его высокомерие. Я отчаянно хочу произвести впечатление.

Она печально улыбнулась и прислонилась головой к деревянной раме.

– Вы хорошо выглядите, доктор Гэбриэл, – тихо произнесла она. И прежде, чем он смог выдавить из себя ответ, отстранилась и исчезла в коридоре.

У Джоны скрутило живот. Тот факт, что она решила не оспаривать его слабую ложь, с учетом недавней неопределенности, оставил у него на языке едкий привкус. Ему пришла в голову нелепая мысль сорвать с себя весь ансамбль и снова принять душ, просто чтобы отмыться дочиста.

«В восемнадцать лет наши убеждения – холмы, с которых мы смотрим, – мысленно повторял он про себя, – в сорок пять – пещеры, в которых мы прячемся».

Ему было всего лишь тридцать пять, и все же с каждым последующим часом Джона обнаруживал, что жертвует принципами, на которых строил самооценку, зарываясь все глубже и глубже в собственную бесконечную пещеру лицемерия. Его нечистая совесть из-за размытых границ противоречивых ролей в жизни Лилы делала правду слишком болезненно ясной: независимо от того, что произойдет у него с Лилой в этот вечер, он знал, что в его намерения не входит хранить верность Мэгги.

Лила, с другой стороны, по-прежнему олицетворяла собой прямо противоположное: ибо в ней душа и дух были едины. Джоне казалось, что чистота ее намерений и неподдельная доброта исходят изнутри, светясь на великолепии ее кожи. Всю жизнь он испытывал неутолимую романтическую тягу к красоте, по-кантовски воспринимая ее как символ нравственного блага…

…Красота – это постоянно нарастающий шум: нежность в голосе Лилы, старая песня по ночам, неистово несущаяся по жизни, как водопад… наполовину ритм, наполовину темнота. Красота великого искусства, красота любой радости… более всего красота женщин…

…Но когда Джона в последний раз вгляделся в отражение, надеясь усовершенствовать свой образ, даже ругая себя за предательство, которое мог совершить в ту же ночь, он с горечью осознал, что такая конгруэнтность вводила в заблуждение, даже была откровенной ложью. Ибо даже если бы красоту можно было рассматривать как символ морали, она никоим образом не указывала бы на наличие морали как таковой. Все, что Джоне нужно было сделать, это посмотреться в зеркало, чтобы увидеть, что на самом деле все может быть как раз наоборот.

Он стряхнул с себя эти навязчивые размышления и ускорил шаг, пробежав мимо уже закрывшегося «Уилсона». За стеклом, словно город-призрак в миниатюре, деревянные стулья были перевернуты на столы, их заостренные ножки, казалось, замерли в состоянии трупного окоченения. Верхний свет был погашен, пол чисто подметен. Единственное свидетельство жизни: все та же одинокая подвесная лампа, горящая низко и покачивающаяся, как это всегда таинственным образом происходило.

Он свернул направо на Вашингтон, затем замедлил шаг, повернув налево на крошечную, укромную улочку. Идя по узкой, вымощенной булыжником дорожке, он не мог не задаться вопросом, почему Лила выбрала квартиру здесь, всего в нескольких шагах от их с Куртом дома. Это противоречило здравому смыслу; находясь так близко друг к другу, их пути наверняка пересеклись бы, и Курту не составило бы никакого труда обнаружить ее убежище. Но, возможно, перевернуть ее жизнь с ног на голову казалось вероятным только маленькими шажками, ее паника была настолько всепоглощающей, что затуманивала процесс принятия решений…

Это действительно была одна из самых трудных частей его работы, тем не менее Джона знал, что как ее терапевт он был морально обязан позволить Лиле совершать собственные ошибки – даже такие серьезные, как эта. И хотя, конечно, ему было бы больно просто стоять в стороне и наблюдать, он знал, что воздержание от суждений – вопрос бесконечной надежды. Он утешал себя мыслью, что будет рядом, чтобы поддержать Лилу сейчас, когда она перейдет на другую сторону.

Дойдя до нужного адреса, он остановился, на этот раз проявив особую осторожность, чтобы убедиться в его правильности. Это была не квартира, а дом – фактически, гостевой домик – с гаражом и… он напрягся, глядя вверх: собственной террасой. Такое место, как это, наверняка стоит целое состояние, но, с другой стороны, почему Лила Крейн должна соглашаться на меньшее? Это, безусловно, имело больше эстетического смысла, чем первое серое, невзрачное место назначения – многоквартирный дом казался прибежищем для новоявленных финансистов, у которых еще не развился вкус и которых заботил только статус почтового индекса. Но это? Это была воплощенная романтика, такое место, которое представляется в мечтах, когда вы произносите – pied-à-terre[29].

Он проверил телефон. «Опоздал всего на двадцать две минуты», – подумал он. Да уж, отличный способ заставить ее чувствовать себя непринужденно, старина, как будто она действительно в надежных, умелых руках! Пот, словно конденсат, выступил на поверхности его кожи, воздух был теплым и тяжелым. Джона схватился за рубашку, несколько раз безуспешно оттянул ее. Он смахнул пот со лба и верхней губы, затем пробрался мимо густых зарослей плюща, закрывавших вход. Он вытащил ключ из кармана, поколебался. Должен ли он постучать? Он уже сильно опаздывал и отправил сообщение о расчетном времени прибытия, кроме того, Лила дала ему ключ, потому что хотела, чтобы он им воспользовался, не так ли? Джона облизнул губы, вставил ключ в замок, повернул. К счастью, дверь открылась.

Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь, затем на мгновение остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте внутри.

– Лила? – позвал он. – Это Джона.

Тишина.

Теперь его взгляд начинал заостряться, словно из серых крупиц материи собиралась расплывчатая картинка.

– Лила? – произнес он снова.

Легкая вибрация. Он вытащил телефон из кармана, внезапное сияние экрана ослепило. Сообщение от Лилы, отправленное три минуты назад. Как он мог его пропустить?

Встретимся на террасе.

Расслабься, старина, сказал он себе. Это объясняло тишину, темноту, верно? Солнце только что село, она была на улице, и ей еще не пришло в голову включить свет. Верно? Он ощупал стены в поисках выключателя, но, не найдя его, включил фонарик на телефоне и начал двигаться по тому, что казалось коридором. Обходя зияющие пасти дверей, он не мог отделаться от отчетливого сверхъестественного ощущения, что за ним наблюдают. Он заставил себя не вглядываться в темные внутренности за порогами, чтобы не увидеть то, что могло безмолвно скрываться там. Еще несколько шагов, и слева от него внезапно обнаружилась лестница, на каждой второй ступеньке которой горели свечи. Дрожащее призрачное сияние, которое они отбрасывали, пробудило в Джоне воспоминания об их совместной ночи много лет назад. С колотящимся сердцем он выключил фонарик, перевел телефон в беззвучный режим и начал подниматься.

Верхняя площадка лестницы вела в большую комнату, вся южная стена которой была отведена под элегантную современную кухню в скандинавском стиле. Остальная часть открытого пространства должна была служить гостиной и столовой, но пока она оставалась пустой, если не считать множества свечей, тихо мерцающих по углам, и огромной подвесной люстры, похожей на колесо обозрения, отбрасывающей паучьи тени по всему помещению. Справа от него: темная лестница, ведущая наверх, в спальни. Стена напротив была полностью стеклянной, а за ней – частная терраса.

Джона открыл дверь на балкон, и его желудок слегка сжался, когда он увидел Лилу, балансирующую на каменном выступе, примыкающем к зданию, прислонившись к внешней стене – сверкающую, как серебро, над жаркой городской суетой. Внезапно он подумал – нелепая мысль, – что ему нужно только легонько подтолкнуть ее, и она полетит вниз. Он даже мог представить это прямо сейчас: ее глаза широко раскрыты, когда она видит того, кто ее предал, и для нее это немыслимо. Беззвучный хлопок ее губ, падение: слишком внезапное для крика. А потом внизу, в сумерках – невообразимое.

Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, слишком хорошо зная этот голос – внутреннего уродливого и порочного беса; и как только вздохнул, эта мысль затрепетала и улетучилась. И все же в укромных уголках сознания сохранялась определенная холодность, и Джона не мог не задаться вопросом: что, если однажды равновесие нарушится и он станет существом, пугающим детей, по ночам крадущимся в комнаты, приближаясь к смутному общению с призраками, нашептывающим мрачные секреты безумцам того темного континента на Луне…

Он открыл глаза и увидел, что Лила наблюдает за ним со странной улыбкой. Внезапно он задался вопросом, могла ли она угадать его мысли.

– Это вечные сумерки… – начала она, и он улыбнулся, впечатленный ее отсылкой к одному из самых мрачных рассказов Фицджеральда.

– …когда все по-настоящему голубое, – закончил он. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Затем он прочистил горло. – Мне жаль, что тебе пришлось меня ждать, – извинился он, но она отмахнулась от этих слов.

– Пожалуйста. Я была благодарна за проведенное время. Здесь так спокойно. – Она наклонилась и взяла бутылку вина. – Не хочешь присоединиться ко мне?

Он на мгновение заколебался, и она усмехнулась.

– Да ладно тебе, Джона. У нас сегодня необычная встреча, разве не так? Конечно, один бокал вина не повредит.

Он вдохнул и кивнул.

– Хорошо. Только один.

– Прошу прощения за то, что нет мебели, – сказала она, поднимая глаза и наливая вино. – У меня не было возможности привести это место в порядок. Вообще-то, я здесь впервые. Ты помогаешь мне обживать новый дом.

Его пульс участился при этом намеке, но Лила просто улыбнулась и протянула ему бокал.

Она продолжала низким, волнующим голосом.

– Одна из вещей, которую я жду с нетерпением, – избавление от прошлой жизни, от своей нынешней личности для того, чтобы начать сначала, с нуля.

– Ну что ж. За новые начинания, – произнес он, они чокнулись и выпили. И он позволил себе окинуть ее взглядом, еще раз отметив, насколько непохожей она казалась сейчас на различные версии Лилы, которые он знал: только что из душа, без макияжа, ее волосы все еще гладкие и блестящие. Она была босиком – ногти на пальцах ярко-кораллового цвета – в махровых шортах и мягкой белой футболке; даже не потрудилась надеть лифчик, отметил он с внутренним трепетом, крошечные бугорки ее сосков едва виднелись сквозь ткань. Она показалась ему невероятно чистой и в этот момент напомнила Мэгги.

Он сглотнул и отошел на несколько шагов, чтобы взять себя в руки. Поставил стакан на каменный выступ.

– Мило, не правда ли? – Она указала на открывшийся перед ними пейзаж. – Мой личный кусочек воды. Конечно, не такой значительный, как вид из нашего с Куртом дома.

– Это правда, – согласился он, затем вздохнул. – Ты упоминала, что живешь возле шоссе, да? Прямо у воды?

– Неужели? – Улыбка исказила ее голос. Она что, дразнила его?

– Или, возможно, я просто это себе вообразил. – Он повернулся к ней и храбро улыбнулся в ответ, затем сделал щедрый глоток, наслаждаясь свежей минеральностью вина. Снова выпил – внезапно почувствовав, что во рту пересохло, – затем поставил стакан обратно на выступ, приказав себе не торопиться.

Лила подтянула ноги на выступ и легко обхватила руками бедра, так что Джона мог мельком увидеть легкий изгиб ее ягодиц. Он прочистил горло и прислонился к стене.

– Должен признаться, я никогда раньше не бывал с визитом в доме пациента.

Она положила подбородок на колени.

– Я уверена, что это нарушает все правила, – кротко проговорила она. – Спасибо, что пошел мне навстречу. Просто это казалось самым безопасным способом. Курт не знает, что я купила это место. И мне кажется, что Мэгги не понравилось бы, если бы я снова появилась у вас, – добавила она.

– Пожалуйста, не беспокойся об этом. Она была очень благодарна за то, что ты сделала для нее на открытии, и за то, что щедро заплатила за «Икара». На самом деле, – сказал он, поудобнее устраиваясь на выступе, – я хотел извиниться. Моя реакция была неуместной, это нечестно по отношению к тебе.

Она покачала головой.

– Нет, ты имел полное право. Это я должна извиняться. Полагаю, ты прочитал мою запись?

– Да, нам нужно довольно много обсудить. – Он прочистил горло. Ему не терпелось перевести разговор на Карен и на таинственное сообщение, которое она отправила Курту после его исчезновения. Он был таким беспечным, Курт – крушил вещи и существ, а затем уходил в свое богатство, или известность, или беспредельную беззаботность. Что бы там ни было, это позволяло ему исполнять эгоистичные желания, предоставляя другим разгребать беспорядок, который он устроил…

– Поздравляю с тем, что вы с Карен убедили Курта закончить фильм, – деликатно начал он. – Уверен, что это стало большим облегчением.

– Разумеется. – Лила вздохнула и потянулась, чтобы снова наполнить бокал. – Конечно, это определенно не поможет справиться с его гневом. Он стал особенно злобным с тех пор, как вернулся. Но еще пять дней я могу переварить все, что угодно, если это означает закончить фильм.

– Еще пять дней, – эхом отозвался он. – И это все? Невероятно!

Она кивнула и посмотрела на него снизу вверх, расплываясь в обнадеживающей улыбке.

– И тогда я стану свободна.

Он старался не обращать внимания на трепещущее чувство в груди и раздумывал, не задать ли ему прямо свой животрепещущий вопрос.

– Расскажи мне поподробнее о разговоре с матерью, – попросил он вместо этого. – Мне любопытно, почему ты передумала и захотела поговорить с ней о несчастном случае.

– О, Джона, я не знаю. – Лила взяла бутылку и подошла к нему, он затрепетал, ощутив в воздухе частичку ее теплой магии, и, прежде чем успел возразить, она наполнила его бокал до краев. – Все это есть в моих записях. Я так благодарна тебе за то, что ты помог мне разблокировать это воспоминание. Я знаю, что это правда, знаю, что она это сделала. Но даже не будь я уверена, то почувствовала бы это в то утро, разговаривая с ней. Наверное, я понимала, что ничего хорошего не выйдет, если я произнесу это вслух. Не ее обязанность – сделать так, чтобы я со всем справилась. Я сама должна попытаться принять это. И думаю, что так оно и есть. После всего, что я перенесла с Куртом, кажется, я понимаю, почему она решилась сделать то, что сделала. Почему она чувствовала, что у нее нет выбора.

– Ты злишься на нее? – спросил Джона.

– Злюсь? – Она нахмурила брови. – Ты уже спрашивал меня об этом раньше. Я не злой человек. С чего бы мне злиться на маму?

С чего бы?! Как она вообще может не быть в ярости?

Он очень ясно представил… он столько раз представлял себе это… что, как и в «Гэтсби», все произошло не так, как с готовностью предположил мир. Не мужчина крепко держал руль, давил на акселератор и ехал навстречу смерти в холодных сумерках. В обоих случаях мужчину просто признали виновным, но на самом деле настоящим убийцей был другой не допрошенный свидетель. По правде говоря, это была именно женщина.

– Если воспоминания верны, – осторожно начал он, – то твоя мать ответственна за смерть твоего отца. Даже если он причинил вам обеим много боли, он все равно твой отец.

Она решительно покачала головой.

– Но он издевался над ней, Джона. Он насиловал ее.

– Я знаю, что он это делал. – Он задумчиво прикоснулся к бокалу, медленно повернул его на выступе. – Но как насчет тебя… той ночью, в машине?

Она напряглась.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты тоже была в машине, Лила, – тихо сказал он. – И ты была ребенком. – Он помолчал. – Кроме того, что мать подвергла опасности собственную жизнь, она также решила рискнуть твоей.

Ее глаза расширились, засверкали от боли. Затем она моргнула, отвела взгляд, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями в темноте.

Наконец она сглотнула. Покачала головой. Сказала тихо, почти про себя:

– Она сделала то, что, по ее мнению, должна была сделать, чтобы выжить. Именно этим я сейчас и занимаюсь.

Он кивнул, решив на сегодня оставить все как есть.

– Похоже, она действительно понимает, через что ты проходишь.

И все же… еще оставалась загадка: что за предложение сделали Курту Лила и Карен, не оставив ему выбора, кроме как вернуться?

– Я хотел тебя кое о чем спросить, – произнес он наконец. – При условии, что ты будешь чувствовать себя комфортно, обсуждая это.

Она села рядом.

– Мне кажется, я знаю, что ты собираешься сказать.

Он помолчал.

– Что же я собираюсь сказать?

Она смотрела на их руки, лежащие рядом на выступе, их пальцы были так близко, что он почти чувствовал ее прикосновение.

– Ты собираешься затронуть мои чувства к тебе. Не так ли?

Он сглотнул.

– Пожалуйста, не говорите мне снова, что это перенос, – продолжала она, – потому что это не так. Все гораздо серьезнее. Я хочу быть с тобой, Джона, я так долго хотела тебя. Сны о тебе не дают мне спать по ночам, моя собственная тайная надежда, что мы с тобой созданы друг для друга. Я чувствовала себя такой смущенной, так по-детски намекая на это в дневнике, словно школьница, надеясь, что ты поймешь их. И думаю, ты понял. Вот почему ты так отреагировал на открытии выставки, не так ли? Потому что знал, что я чувствую к тебе, и это было нечестно по отношению к Мэгги. Что, конечно, боже, теперь я понимаю.

Она встала и начала нервно расхаживать по комнате.

– Я так виновата! У тебя есть Мэгги, я знаю. И Мэгги, кажется… что ж, она кажется идеальной женщиной. Я продолжаю говорить себе, что ты, должно быть, счастливо влюблен. И какое право я имею вмешиваться? Никакого! Я не имею права. Кроме… У меня все время такое ощущение… – Она замолчала и посмотрела ему прямо в глаза. – …ощущение, что ты чувствуешь то же самое. Если я ошибаюсь, что ж, тогда просто скажи мне, и я никогда больше не спрошу об этом. Но если я права…

Она подошла на шаг ближе.

– Я открылась тебе. И, может быть, мое сердце вот-вот разобьется, но я готова пойти на этот риск. Я знаю, что у меня нет права предпринимать больше шагов, чем я уже сделала. Но если ты чувствуешь то же самое… и, боже, я надеюсь, что это так, – пожалуйста, скажи мне прямо сейчас.

Сердце бешено колотилось у него в груди. Это был момент, о котором он мечтал все эти годы, возможность, которую, как ему казалось, он потерял навсегда. Лила Крейн, его героиня, прямо сказала об этом: она хотела Джону, отдавала ему себя!

В голове вертелись все быстро сменяющие друг друга возражения: он был помолвлен с Мэгги, поклялся, что прекратит это; Лила была его пациенткой (хотя он потерял счет всем границам, которые они уже нарушили); и она была в кризисе, уязвима, жертва ужасной травмы; вмешиваться самому сейчас, возможно, было бы неэтично; воспользоваться ее хрупкостью, что могло бы даже поставить под угрозу ее способность к исцелению. Но ведь они с Лилой любили друг друга, не так ли? И все же…

Он так долго был полон фантазий, мечтал об этом до последнего, ждал, стиснув зубы, в неимоверном напряжении – и вот, наконец, это произошло – наконец-то это произошло! Только почему-то сейчас, находясь в этом моменте, он почувствовал, что кружится, невероятно сбитый с толку, словно в нем отказала пружина, как в часах, у которых перекрутили завод…

Лила обхватила себя руками, на глазах у нее выступили слезы.

– О, это так унизительно!

– Лила, – тихо взмолился он. – Я просто пытаюсь поступить правильно. Я пытаюсь думать…

– Не надо! – воскликнула она, и ее голос сорвался, наполненный болью и будоражащий даже в скорби. – Не думай! Я знаю тебя, Джона, и знаю, что стоит тебе задуматься, ты осознаешь, что не можешь позволить этому произойти. Ты слишком нравственный, слишком добропорядочный. Я понимаю, что уместно, что правильно. Но это не то, чего я хочу. Сможешь ли ты всего на одну ночь отключить разум? Только на сегодня, пожалуйста, не будь моим психотерапевтом. Просто будь собой. Чего хочешь ты?

Она стояла перед ним: дрожащая, открытая – никогда еще она не была так прекрасна, так восхитительно желанна, – и желание пронзило его с такой яростью, что Джона понял: на самом деле перед ним никогда не стояло выбора. Он знал, что, если поцелует ее, несовершенная, смертная реальность заменит сияющую мечту о Лиле, которую он лелеял все эти годы. Но он не мог остановиться, не мог больше ждать ни секунды. Джона быстро пересек террасу, притянул Лилу к себе, и в то мгновение, когда их тела встретились и растаяли, мир, веселье, приглушенный гул музыки превратились в восторженный монотонный звук, похожий на жужжание пчел…

…И круг замкнулся.

Все было именно так, как он себе представлял, в точности так, как он запечатлел это в памяти. Поцелуй, словно цветок, поднесенный к лицу, который невозможно описать, лучистая красота Лилы мимолетно оседала и уже растворялась в его сердце. Бесчисленное количество раз его мысли прокручивали ту давнюю ночь, пока каждая ниточка, каждый угол, каждый вздох и мимолетная искра не закружились в забытом вальсе лет. Он все это прекрасно запомнил, так что теперь мог воссоздать их связь, а Лила, почувствовав это еще раз, стала бы полностью принадлежать ему. Та девушка из прошлого чудесным образом не изменилась, была такой же хрупкой, такой же нерешительной. Его рука скользнула по ее шее, уверенно обхватив затылок, он крепко прижал ее к себе точно так же, как сделал раньше. И она отреагировала точно так же, как тогда – почти испуганно, что только заставило его почувствовать себя сильнее, увереннее в своем желании, и он потянул ее за волосы, поцеловал полуоткрытый прелестный рот. Она слегка ахнула, его уверенность окрепла. Он крепче прижал ее к бедрам, ее умоляющие ладони легли на его вздымающуюся грудь. Ради бога, она принадлежала ему, наконец-то принадлежала ему! Он с трудом мог поверить, что все это происходит наяву – наверняка ему это снится. Наконец-то он мог полностью завладеть ею, мог делать все, что хотел, зная, что она тоже этого хочет. Он отказался бы от Мэгги, от практики, от свободы, он отдал бы все, что угодно, если бы это означало любить Лилу Крейн всю оставшуюся жизнь.

Она слегка вздрогнула, и тогда он схватил ее за руку и повел внутрь, где множество свечей, похожих на кошачьи глаза, светились по углам. Глаза Лилы, казалось, тоже смотрели на него сквозь многие тысячи лет: все эмоции, которые она могла бы испытывать, все слова, которые она могла бы произнести, показались бы сейчас неадекватными по сравнению с уместностью ее молчания, немногословными по сравнению с красноречием ее красоты, ее тела, находящегося сейчас так близко к нему, такого стройного и великолепного…

Она снова заколебалась, казалось, нервничала, и тогда он грубо притянул ее к себе. Она чуть запнулась и упала на пол, и он последовал за ней вниз, вниз, чудовищно голодный, жаждущий попробовать каждую ее частичку, снова поглотить ее целиком. Сначала нежно покусывая сладкие виноградины пальцев ее ступней, затем ведя языком по всей длине ее ног; пальцы сжали края ее шорт, губы скользнули по ребрам; затем, прижав ее плечи, он заметил нежную выпуклость ее сосков под тонким хлопком рубашки, но тут Лила внезапно вскрикнула.

Он поднял глаза, его рука скользнула по ее шее.

– Все в порядке, – прошептал он. – Ты можешь доверять мне.

Она посмотрела на него теми же завораживающими глазами, что и давным-давно.

– Я знаю, – тихо промолвила она.

Медленно ее пальцы переплелись с его пальцами на ее шее.

– Тебе это нравится? – спросил он.

И с внезапной волнующей силой она прижала его руку к своей пульсирующей шее, все это время наблюдая за ним.

– Чего ты хочешь? – Он касался губами ее кожи.

Но потом что-то изменилось, и она, казалось, внезапно ушла в себя, сразу стала очень далекой. Она прикрыла веки, ее голос понизился до шепота, такого тихого, что он едва расслышал.

– Я хочу сделать все правильно, – проговорила она. – Мне нужно уйти от Курта, а тебе нужно уйти от Мэгги.

Он застонал и прижался к ней. Как он вообще мог сейчас остановиться?!

– Пожалуйста, Джона, – произнесла она, он посмотрел на нее, поймал ее взгляд. – Через такое короткое время все будет кончено. И тогда мы сможем быть вместе навсегда. Ты обещаешь, что порвешь с Мэгги навсегда? Джона?

Он прикрыл веки, выдохнул.

– Обещаю.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она сильно укусила его. Он отпрянул и коснулся своей губы, затем убрал пальцы. Кровь. Он увидел вызов в ее глазах и, слегка рассмеявшись, покачал головой.

– Ты сведешь меня с ума.

– Иди, – проговорила она и мягко оттолкнула его, затем села прямо, обхватив руками колени. – Нам обоим много нужно сделать.

Он встал, снова вдохнул. Она выглядела такой уязвимой, такой одинокой, там, на полу, в темноте.

– С тобой ведь все будет в порядке?

Она уставилась вдаль.

– Я знаю, что делаю. У меня все продумано.

Он все еще колебался.

– Лила…

Наконец она моргнула и подняла на него глаза.

– Просто уходи, – прошептала она.

Он кивнул, продолжая колебаться, но поцеловал ее в макушку и направился вниз по лестнице, наполненный мимолетной магией этого короткого перехода из темноты в темноту, а затем в ночь.

В городе было устрашающе тихо, огромные гобелены деревьев потемнели, превратившись в призраки. Воздух внезапно стал прохладным, ветры перешептывались между собой, готовясь к дождю. Что-то дернулось внутри Джоны, какой-то волокнистый шнур, предупреждающий – что-то не совсем правильно; возможно, ему следует остановиться, обдумать ситуацию. Но нет, он обещал Лиле не делать этого. Размышления только отдалили бы исполнение единственного желания, переполнявшего его все это время.

«Счастье, – писал Фицджеральд, – это лишь мимолетное облегчение, наступающее сразу после мучительных переживаний». Но лицо Джоны, когда он шел по улице в тот вечер! Его темные глаза блестели, а вокруг рта разбегались лучики морщинок, на которые было приятно смотреть. Он чувствовал себя красивее, чем когда-либо прежде, приближаясь к одному из тех бессмертных мгновений, которые приходят так лучезарно, что их незабываемого света хватает на долгие годы.

Он не размышлял о последствиях, не оценивал ситуацию. Решение уже было принято. Завтра он скажет Мэгги, что все кончено, и, скорее всего, разобьет ей сердце. Но сейчас он не собирался об этом размышлять. Вместо этого, почти вприпрыжку удаляясь по тенистой благоухающей аллее все дальше и дальше от мерцающей темноты нового дома Лилы, он внезапно понял, что Фицджеральд был неправ. Колоссальное значение этого метафорического зеленого света[30] вовсе не исчезло, оно было ярче, чем когда-либо прежде – да, ведь сегодня вечером он почти схватил его! – ибо Лила Крейн, героиня его собственной истории, осталась неизменной; и наконец-то она принадлежала ему! Продолжая путь по мрачным булыжникам, он представил, как она с тоской наблюдает за ним из окна, и протянул руку, словно желая поймать глоток воздуха, сохранить частичку того мгновения, которое она сделала для него прекрасным – затем, спохватившись, он чуть не рассмеялся вслух.

«Осталось всего пять дней», – подумал он, продолжая путь по безмолвной улице. Через пять дней оба наших мира могут быть разрушены, но мы начнем новую жизнь вместе. И тогда, Лила Крейн, я буду твоим до самой смерти».

Черное облако заволокло луну, и мир погрузился во тьму. Но Джона этого не заметил, а если бы и заметил, то с тем же успехом продолжал бы оставаться слепым. Ибо он услышал барабаны судьбы и больше не мог их игнорировать. Прошлое уже отступало быстрее, чем мог видеть глаз. Перед ним было только будущее, которое предвидела она, его мерцающие очертания теперь едва угадывались. И этим будущим, в конце концов, стала Лила.