Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 3

27 июля

Дражайший дневник!

Прежде чем я углублюсь в жизнь и времена Лилы Крейн, крупнейшей в мире катастрофы, позволь мне сначала извиниться. Джона, я ужасно переживаю из-за недоразумения на открытии галереи вчера вечером. Конечно, теперь я понимаю, как, должно быть, выглядело мое поведение: в лучшем случае глупым, а в худшем… коварным? Я заметила, что Мэгги поначалу была немного холодна со мной, очень надеюсь, что ненароком не обидела ее. Я, конечно, ее не знаю, но то немногое, что я видела, мне очень нравится. В ходе короткого разговора в тот вечер, думаю, мне удалось устранить недопонимание. С твоего благословения я хотела исполнить свои намерения и поддержать Мэгги, купив «Икара». Это будет правильно? Джона, правда в том, что, хотя мои средства могут быть ужасно грязными, мои мотивы всегда были чисты.

Что ж, ладно. Перейдем к главной новости: мой жених исчез.

Прошло тридцать три часа – ну, сейчас уже тридцать три с половиной – с тех пор, как я вернулась домой после того, как пила с Домиником и Фредди, и обнаружила, что Курт ждет меня в темноте, желая наказать за то, что я унизила его на съемочной площадке. Когда он насытился, я была слишком слаба, чтобы доползти наверх в постель. Я закончила последнюю запись и успела отправить ее тебе, а потом обессиленно упала на ковер в гостиной. Когда я очнулась утром, Курта уже не было.

Я приехала на съемочную площадку, надеясь, что он, возможно, выплеснул всю ярость и вернулся к работе… но эти надежды оказались напрасны. Весь день продюсеры, съемочная группа, его агенты и менеджер переписывались, звонили, отправляли электронные письма Курту, пытаясь достучаться до него. Мне почти удалось сдержаться – я знала, что была последним человеком в мире, от которого он хотел бы что-то услышать, – но к концу дня напряжение достигло апогея, тысячи и тысячи долларов вылетали на ветер с каждым потерянным часом, и дым валил у всех из ушей… так что я, наконец, не выдержала и отправила Курту одно-единственное сообщение:

Мы можем поговорить, пожалуйста?

Оно, конечно, не вызвало никакого отклика.

Он поступал так и раньше. Когда Курт по-настоящему злится, он исчезает. Мало того что такое поведение и само по себе глубоко вызывающее, Курт знает, что в данный момент его исчезновение способно причинить мне наибольшую боль. Видишь ли, Джона, фильм, к сожалению, не может продолжаться без него (подробнее об этом позже); так что, пока он не появится, производство полностью остановлено, и с каждой потерянной минутой мы теряем деньги, которых у нас просто нет. Отказываясь от этой работы, Курт намеренно подвергает «Ночь» опасности.

К концу дня я обнаружила, что у меня начинается приступ паники, и снова почувствовала необходимость принять транквилизатор, чтобы спасти себя. (Примечание: Джона, из-за всего, что происходило, я чувствовала необходимость принимать его все чаще и чаще… и я начинаю беспокоиться, что действительно становлюсь зависимой, как ты и предупреждал. Что бы ты порекомендовал?) Итак – не то, чтобы наркотики когда-либо должны были служить оправданием – но, возможно, эта маленькая синяя таблетка была частично ответственна за мои затуманенные суждения прошлой ночью? Как бы то ни было, в скомпрометированном состоянии я тупо думала, что смогу исправить хотя бы одну ошибку в жизни, привлекая немного позитивного внимания к работам Мэгги. (Я очень надеюсь, что, несмотря на сопутствующий ущерб, наше с Фредди появление немного помогло.) Но хватит об этом.

И вот оно, следующее утро, а от Курта по-прежнему ни весточки. Джона, я теряюсь в догадках. Если этот проект развалится, не думаю, что смогу это вынести. Поэтому я иду к единственному человеку в мире, который знает всю грязную правду о моей ситуации, единственному человеку, имеющему достаточно влияния на Курта Ройалла, чтобы убедить его вернуться.

Я иду к маме.

– Лила.

Кадр с матерью в тапочках, халате и грязевой маске в дверях ее квартиры в Верхнем Ист-Сайде. Я выхожу из лифта «птичья клетка», за моей спиной оператор закрывает латунные двери, и лифт начинает дребезжащий спуск. Мама держит телефон на расстоянии от влажной массы на лице; даже с того места, где я стою, слышны крики на другом конце провода.

– Не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, произошло? – спрашивает она меня с фальшивой нежностью.

Я указываю на ее телефон, прикладываю палец к губам, но она машет рукой, успокаивая меня.

– Дорогая, пожалуйста. Я отключила микрофон.

Тем не менее я говорю тихо (учитывая мамину технологическую несостоятельность, никогда нельзя быть слишком уверенным).

– Кто на связи?

– Это Бобби Старр и вся команда Olympus, яростно размахивающие своими мини-корнишонами, – говорит она. – Они переругались со всеми русскими инвесторами «Ночи», которые в последние сутки мрут как мухи. Olympus только что официально объявила: они угрожают полностью отказаться от обязательств по поводу «Ночь нежна».

Вряд ли подобный поворот мог кого-то удивить, но даже несмотря на это мой желудок сжимается. Наш проект был рискованным с самого начала. Olympus (братство мира кино, состоящее исключительно из консервативных, сексистских придурков) даже глазом не моргнули, прежде чем отклонить феминистскую адаптацию «Ночи». Потребовалось, чтобы Курт, икона кино и член клуба «Олд Бойз», собрал собственную команду частных инвесторов непосредственно из России, каждый из которых отдал бы своего первенца, чтобы иметь отношение к фильму Курта Ройалла. Как только финансирование было обеспечено, после нескольких сеансов виски, сигар и других стимуляторов Olympus согласилась стать дистрибьютором – ожидая нашего окончательного решения. Но теперь, после необъяснимого ухода Курта, все наши инвесторы в панике и отказываются платить, пока он не объявится. Без их дальнейшего финансирования фильм останется незавершенным и Olympus прекратит дистрибуцию. Другими словами – без Курта «Ночь» разваливается на части.

– Входи, входи. – Мама приглашает меня войти, затем закрывает дверь. – Ты как раз успела на грандиозный финал: драматической выволочки Старра. Покажи, как включить это на громкую связь?

– …с представителями Курта, но они либо утаивают информацию, либо тоже ничего о нем не слышали. Как все присутствующие с болью осознают, этот фильм уже отстает от графика и бюджет превышен на два миллиона; теперь, из-за таинственного отсутствия Курта, производство потеряло еще два с половиной дня. Компания Olympus проявила большое терпение и гибкость в отношении дилетантского процесса реализации этого проекта, но мы больше не желаем прощать такое непрофессиональное поведение. Мы сказали представителям Курта, что нам нужно получить от него известие к концу дня, иначе, чтобы не понести большие убытки, мы расторгаем соглашение. Так что, если у кого-то из вас есть какие-либо идеи о том, где находится Курт Ройалл – если у вас есть какие-то ниточки, за которые можно потянуть, или возможность предпринять что-либо еще, – я предлагаю вам сделать это прямо сейчас.

– Боже милостивый, – стонет мать, затем заканчивает разговор и кладет телефон в карман. – Хочешь выпить? – предлагает она, шаркая ногами по направлению к бару.

– Сейчас десять утра, – говорю я и плетусь следом.

Она бросает на меня острый взгляд.

– С каких пор это останавливало кого-либо из нас?

Я пожимаю плечами.

– Что у тебя есть?

– О, имей хоть немного веры в маму. – Она проносится к бару, точно Джинджер Роджерс в развевающемся халате, и начинает яростно набирать лед в шейкер для коктейлей. Она благосклонно улыбается, сверкая зубами, глина на ее лице начинает трескаться. – Когда это я предлагала тебе что-то неправильное?

Мама взболтала нечто терпкое и крепкое, и я должна признать: это именно то, что мне нужно. Мы устраиваемся друг напротив друга на мягких диванах перед широкими окнами, выходящими на Пятую авеню и заросли деревьев за ней. И всего на мгновение я почти могу обмануть себя, притворившись, что это мог быть любой другой день, что я могла бы быть просто дочерью, невинно наслаждающейся визитом к матери, что дело всей моей жизни – проект, который волнует меня больше всего на свете, – не висит в этот самый момент на волоске.

– Итак, – говорит мама. – Теперь, когда ты получила немного жидкой храбрости, не хочешь рассказать мне, как ты все испортила?

Я склоняю голову, смотрю в стакан, стараясь успокоиться.

– Он знает, что это написала я, мама.

– Ах! – Она становится опасно неподвижной, и я понимаю, что боюсь смотреть на нее.

– Я изо всех сил старалась продолжать разыгрывать это представление – действительно старалась, – лепечу я, сердце трепещет в груди. – Но все стало слишком очевидно. Честно говоря, к настоящему времени, наверное, все уже знают правду. Руперт оказался неподходящим кандидатом. Я думала, что он будет убедителен как молодой, амбициозный писатель, но он оказался слишком мягким. Он понятия не имел, как противостоять Курту, даже когда я буквально вкладывала слова в его губы.

– Я все еще жду кульминации. – Мать раскидывает руки вдоль спинки дивана. – Итак, он узнал, что ты – писатель-призрак. Случались преступления и похуже, милая. И что еще более важно, это по-прежнему чертовски отличный сценарий. Одна маленькая ложь не должна изменить желания Курта стать режиссером этого фильма.

– Но это мой сценарий, мама, – возражаю я. – Неужели ты не понимаешь? В первую очередь поэтому мне пришлось прибегнуть к уловке. Для Курта я всегда была всего лишь симпатичным личиком: милой, беспомощной Лилой, какой он впервые увидел меня. И он хочет, чтобы я такой и осталась. (Джона, я не могу сказать тебе, сколько раз мне хотелось процитировать фразу Элеоноры из «По эту сторону рая»: «Прогнивший, прогнивший старый мир, и самое жалкое существо из всех – это я. О, почему я девушка?»)

– Эго Курта никогда не допускало возможности, что я способна создать что-то умное и мощное, что-то, меняющее правила игры, – продолжаю я. – Я знала, что единственный писатель, который мог увлечь Курта Ройалла феминистской адаптацией, – молодой, бесхребетный мужчина, над которым он мог измываться, изображая наставника. Если бы Курт знал, что «Ночь» написала я, он никогда не стал бы за нее биться. Этот фильм никогда бы не был снят.

(Джона, здесь я снова должна извиниться. Я хранила этот секрет от многих, но больше всего мне стыдно, что я не была честна с тобой. Но, видишь ли, я так отчаянно хотела сделать этот фильм до конца и чувствовала, что не могу рискнуть и рассказать об этом кому-либо – даже тебе. Я чувствовала себя пойманной в ловушку. Конечно, теперь я знаю, что должна была быть откровенной с тобой с самого начала. Поэтому будь снисходителен ко мне, пожалуйста, позволь сейчас исправить ошибку и рассказать всю правду:

Несколько лет назад молодой специалист по киноискусству по имени Руперт Брэдшоу впервые в жизни посмотрел «Игру в ожидание», и, по его словам, «Этот фильм кардинально изменил его представления о кино». Он написал Курту фанатское письмо, приложив к нему свой до боли плохой сценарий, объявив, что им суждено сотрудничать. Ну, конечно, Курт даже не открывал письмо Руперта (уверена, тебя не удивляет, Джона, что Курт не верит, что можно помочь кому-то, кроме самого себя). Но я прочитала его. В нем не было ничего нового – Курт знал, что я часто открываю письма его поклонников и лично отвечаю любому милому, впечатлительному ребенку, нуждающемуся в небольшой поддержке. Но в этот раз, когда я прочитала письмо Руперта, у меня появилась идея.

Я связалась с ним и попросила о встрече. И за чашечкой кофе преподала ему очень важный урок, который усвоила на собственном горьком опыте: часто самый трудный шаг к карьере в Голливуде – найти способ пробиться внутрь, но как только вы это сделаете, индустрия сама будет ломиться в вашу дверь. Я мягко предложила Руперту – на данный момент – отложить в сторону свои донкихотские догмы и вместо этого сосредоточиться на поиске собственного «я». И затем, с соглашением о конфиденциальности и чрезвычайно щедрой суммой наличных на руках, я предложила Руперту работу, которая не только обеспечила бы ему выход на рынок, но дала бы старт его карьере и платформу, необходимую для того, чтобы получить зеленый свет на работу, о которой он мечтал. Это было предложение, от которого он не мог отказаться: и он принял его тут же на месте.)

А теперь вернемся к маме. Описав, как сильно я все испортила, я в отчаянном молчании стала ждать ее ответа.

Мама смахивает кусочек маски с щеки, засовывает палец в рот. Оценивает.

– Соленая.

Я моргаю.

– Это вообще съедобно?

– Вот чего я не понимаю. – Она взбалтывает напиток измазанным пальцем, лед стучит в стакане, как коренные зубы. – Ты такая хорошая актриса, милая. Почему ты вообще позволила ему обо всем узнать?

– Я просто больше не могла выносить оскорблений, – говорю я, качая головой. – Я слетела с катушек. В тот момент эго взяло надо мной верх.

(Джона, а ты как думаешь? Может быть, под всем этим на самом деле кроется мое желание, чтобы мир узнал, что Лила Крейн – актриса и женщина! – действительно умеет писать. Я устала от того, что мужчины всегда добиваются признания. Возможно, Зельда почувствовала то же самое, когда узнала, что Фицджеральд украл прямо из ее уст слова, сказанные той после рождения их дочери, поставив себе в заслугу знаменитую фразу Дейзи: «Я надеюсь, она будет дурочкой – это лучшее, чем может быть девочка в этом мире, красивой маленькой дурочкой».)

– Конечно, я пожалела об этом, как только рассказала ему, – быстро добавляю я. – Это была такая глупая ошибка. Курт был в ярости, как я и предполагала. Поэтому поступил таким образом, чтобы причинить мне наибольшие страдания: он ушел, зная, что Olympus и все инвесторы «Ночи» уйдут с ним.

– Итак, теперь ты приползла к маме, надеясь, что я спасу положение. – Она допивает остатки из стакана и направляется к бару, смачивает губку и начинает демонстративно вытирать маску с лица, закатив глаза к потолку и разинув рот от усилия. – Скажи мне, дорогая. Чего ты хочешь?

Я нервно сглатываю.

– Ты единственный человек, который знает всю историю, все, что произошло между Куртом и мной. Мне нужно, чтобы он вернулся и снял фильм до конца. Без него все, включая фильм, превратится в дым. Курт это знает. Он знает, что я в ловушке.

– Хм. Предложение, от которого Курт Ройалл не может отказаться? – Она начинает готовить второй напиток. Я пытаюсь прочесть ее мысли, но она ничем не выдает себя. Несколько мгновений слышится только металлический скрежет льда.

Я больше не могу этого выносить.

– О чем ты думаешь?

Мама венчает напиток вишенкой «мараскино», замечает выражение моего лица. Она медленно улыбается.

– Дорогая, почему ты такая грустная? Конечно, я помогу тебе. Независимо от того, сколько раз ты попадешь в какую-нибудь ужасную переделку с мужчиной, мама всегда будет рядом, чтобы выручить тебя. Я всегда найду способ. Итак, где мои очки, – бормочет она, прежде чем взять их с кресла. – Теперь все в порядке. – Она достает телефон и устраивается поудобнее, размашистым движением откидывая халат, чтобы лучше продемонстрировать ноги. – Это должно быть забавно.

Пока мама размышляет, я перевожу взгляд на мерцающие верхушки деревьев, на трепещущую листву в лучах утреннего солнца. И мне интересно, где Курт находится в этот самый момент, о чем он думает. Я с потрясением осознаю, как сильно он, должно быть, презирает меня, раз попытался причинить мне такую адскую боль. Интересно, планирует ли он когда-нибудь вернуться или на этот раз он решил исчезнуть навсегда?

И главное, я осознаю, что это все: это конец моих отношений с Куртом. Всего через две недели этот кошмар закончится – и я смогу перейти к лучшей жизни, нормальной жизни, жизни, где наконец почувствую себя в безопасности.

Низкий и резкий звук. Мама сдвигает очки на кончик носа, гордо улыбается.

– Отправлено.

Мое сердце колотится.

– Ты что, уже написала ему сообщение? Что в нем?

– О, дорогая, неужели ты мне не доверяешь? Она выпячивает нижнюю губу. – В любом случае, я уже не смогу взять слова обратно. Что сделано, то сделано. – Она тянется за напитком, томно взбалтывает лед, оценивает мой взволнованный вид. – На твоем месте я бы не беспокоилась. У меня такое чувство, что все будет разыграно именно так, как хочешь ты.

Я качаю головой.

– Но как?

– Подумай, Лила. – Глаза матери нетерпеливо прищуриваются. – Чего хочет Курт Ройалл больше всего на свете? Мы обе знаем ответ. Теперь подумай о своем финале. После стольких лет ты так близка к достижению всего, чего когда-либо хотела. Как Курт может помочь расставить все по местам?

Внезапно приходит осознание: я точно знаю, о чем мама просила Курта и что она предложила ему взамен. Это блестяще, и это пугает. Возможно, это явное облегчение от понимания, что ее план сработает; или, может быть, это полное изнеможение от попыток держать себя в руках, даже когда жизнь полностью развалилась на части. Какой бы ни была причина, я больше не могу сдерживаться – я начинаю плакать.

Мама садится рядом, ее пальцы скользят по моим волосам точно так же, как она всегда делала в детстве, настолько приятно, что покалывает кожу головы. Я устраиваюсь у нее на коленях, зарываюсь лицом в приглушенное тепло ее халата, вдыхаю знакомый аромат вербены. Она ничего не говорит, просто продолжает гладить мои волосы.

И внезапно воспоминание – ночь крушения – выплывает на передний план. Ночь, о которой я, должно быть, давным-давно забыла…

Кровь стекает с головы, ее сладкое тепло проникает в мой рот – язык робко ощупывает рыхлую мякоть десен, чувствительную после потери зуба. Дождь со всех сторон, похожий на всепоглощающий рев, и дрожащая рука матери, медленно тянущаяся в темноте, чтобы проверить папин пульс. Какой спокойной она была, и я инстинктивно понимала, что мне тоже следует вести себя тихо. Может быть, если я задержу дыхание, мама захочет прикоснуться и к моей коже? В конце концов, ее пальцы отрываются от его шеи, ее щеки блестят – от крови? от слез? – улыбка расползается по мокрому лицу. И в эту минуту, наконец, она, казалось, вспоминает: ее ребенок – о да, я тоже находилась там, прямо за ней! Ее ребенок был там, с ней, но не издал ни звука. Неужели я… Была ли я… И наконец она повернулась и потянулась ко мне…

– Милая, – теперь мягко говорит мама. – Твой глаз…

Инстинктивно, хотя мама уже заметила, моя рука взлетает, чтобы прикрыть синяк, поставленный Куртом. Макияж, должно быть, потек от слез, и синева под глазом теперь просвечивала насквозь.

– Он чудовище, – говорит она, и я отвожу взгляд.

Она качает головой, ее лицо вспыхивает точно так же, как у меня, когда я расстроена. И я думаю: каково ей, должно быть, наблюдать, как ее собственный ребенок совершает те же ужасные ошибки? Несмотря на все ее собственные страдания, на тот риск, на который она пошла, чтобы избавить нас от боли, и на все мои последующие усилия избежать повторения этой схемы, я сделала именно это: сознательно воссоздала вживую кошмар дома моего детства.

Я знаю, что сейчас самое время спросить ее о той ночи в машине, о том, что произошло на самом деле. Потому что, я понимаю, мы не такие уж разные – мама и я. И то безнадежное отчаяние, которое она, должно быть, испытывала, пытаясь освободиться, теперь мне слишком хорошо знакомо. Я понимаю, почему она, должно быть, чувствовала себя обязанной в ту долю секунды сделать то, что она сделала. И я так отчаянно хочу спросить ее, чтобы наконец-то пережить травму той ночи и смириться с правдой. И еще: чтобы я могла начать собственный крестовый поход с ясными глазами и раз и навсегда определить, как взять под контроль свою жизнь.

Вытерев слезы, я заставляю себя выпрямиться.

– Мама…

Она смотрит на меня, надеясь поймать мой взгляд. И, может быть, мне только кажется, но в этот момент я чувствую, что она знает, о чем я собираюсь спросить, я вижу страх в ее глазах. И понимаю: да, я хочу услышать правду… но какой ценой? Разве в глубине души я не знаю ответ? Каким-то образом мать смогла выпутаться и заявить о своей невиновности, освободившись от моего отца, не будучи наказанной за это. Она нашла способ оставить травму позади, исцелить себя. Просить ее признаться в этом сейчас не только было бы эгоистично, но и могло бы поставить под угрозу мирное существование, которое она по праву заслужила. Лучше позволить прошлому остаться в прошлом. Лучше защитить ее, сохранить тайну матери в целости и сохранности.

– Лила. – Она берет меня за руку. – Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что быть женщиной в этом мире нелегко. Для большинства это означает страдать от миллионов крошечных предательств, молча проглатывать все это и переносить боль в одиночку. Знаешь, что жизнь – не что иное, как долгая, медленная смерть. Но немногие счастливчики находят другой путь, способ разрезать брюхо зверя и проложить себе дорогу наружу. Я была одной из таких женщин. И ты тоже одна из нас. Мы живем в мужском мире, и так будет всегда. Это путешествие мы все должны совершить в одиночку. Я знаю, что ты можешь пойти по собственному пути, ты уже делаешь это. Если я чему-то и научилась, так это тому, что я единственный человек, который способен изменить собственную судьбу. И теперь пришло время тебе сделать то же самое.

Легкий звон: в кармане маминого халата светится голубым телефон. Она поправляет очки, включает его, что-то читает. Наконец поднимает на меня глаза.

– Поздравляю, – просто говорит она. – Курт принял мое предложение. Он уже возвращается. Теперь пришло время тебе внести свой вклад. Закончи то, что ты начала, Лила, и освободи себя.