Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 2

25 июля

Дражайший дневник!

Представь меня сейчас: скрючившуюся в шкафу в прихожей в очках и с лупой, одетую в практичный твид в елочку, освещенную сверху единственной лампочкой, висящей на обрывке шнурка. Я пишу украдкой, корявыми каракулями, ошалев от вдохновения, задерживаю дыхание, когда слышу стук приближающихся шагов, угрожающий наконец обнаружить меня… и тебя.

Конечно, на самом деле все не так. У меня нет ни такого шкафа в прихожей, ни лупы (увы, ни приличного твида! Примечание для себя: необходимо исправить постыдную оплошность). Но в киноверсии моей жизни я бы нарисовала это так: детективная история, мрачная и в тонах сепии, и я, решительный (хотя и напуганный) ребенок, сражающийся в туфлях, слишком больших для моих ног.

На самом деле я записываю эти бессвязные мысли на телефон всякий раз, когда мне удается избежать ястребиного взгляда Курта (хотя – не волнуйтесь, Джона – согласно вашим указаниям, все пароли были изменены для пущей уверенности). Ввод текста большим пальцем создает гораздо менее удовлетворительный визуальный эффект, но ставки кажутся столь же драматичными.

Джона, я всю жизнь была эмоциональным человеком, мои чувства всегда лежали на поверхности. Мне трудно подавлять их, быть кем-то иным, кроме как абсолютно искренним человеком. Когда дело доходило до актерской игры, это качество, по общему признанию, сослужило мне хорошую службу. Но в реальном мире? Ну, я просто скажу, что все гораздо сложнее.

С тех пор как моя жизнь начала разваливаться на части, я вступила в совершенно новую стратосферу потрясений. Я стала той девушкой, которая как сумасшедшая мечется между эмоциями. Даже я с трудом поспеваю за ними. В определенный момент тайная надежда на то, что произойдет менее чем через три недели, разливается по венам кристально чистой энергией, и я сильна, переполнена, чувствую себя способной практически на все: Я Лила, Женщина-воин! (Выпячивает грудь, как горилла.) Мужчины (делает хорошую затяжку). Кому они нужны?

Но что, если поймать меня через несколько мгновений? Стальная решимость испарилась. Я слабая женщина-мышка. Я бессильная, жалкая неудачница и чертовски одинокая. В такие моменты я ненавижу себя.

Прежде чем вы что-нибудь скажете: меня тоже тошнит от этой мелодрамы. Но если я не могу написать правду о том, что чувствую здесь, то где же мне это сделать? И еще: как бы неприятно ни было все это читать, просто представьте, каково мне находиться внутри этого. Теперь мои мысли очень часто возвращаются к маме. Я думаю о кошмаре, который она пережила с папой, и удивляюсь, как она так долго справлялась. И я чувствую, что начинаю понимать, почему она сделала то, что сделала в ту ужасную ночь.

Из хороших новостей: я совершенно уверена – Курт считает, что я прекратила терапию. По крайней мере, на данный момент обходится без физической жестокости. (Боже, что за предложение!) Наши графики сейчас просто кошмарные, мы пытаемся успеть закончить съемки, так что у нас совсем нет времени друг для друга. И когда мы все-таки оказываемся в одной комнате, он относится ко мне с какой-то холодной, отстраненной апатией, сосредоточив все внимание на своей молодой актрисе, которую упрямо продолжает домогаться. Два месяца назад – черт возьми, даже две недели назад – я, возможно, достаточно заблуждалась, чтобы поверить, что наши отношения все еще могут восстановиться, что мы все еще можем каким-то образом найти способ вернуться в счастливое прошлое навсегда. Но теперь, благодаря вашей помощи, Джона, я лучше понимаю действия Курта и вижу закономерности. И я полна решимости: я должна выбраться отсюда.

* * *

Сегодня мы снимаем предпоследнюю сцену фильма, когда Николь решает, что хочет быть с Томми, и расторгает брак с Диком. (Поскольку вы настоящий знаток Фицджеральда, Джона, вы, конечно, заметили бы, что на самом деле это смешение нескольких сцен из книги, наложенных одна на другую, чтобы повысить ставки.) Я благодарна Курту за то, что он так долго ждал, прежде чем взяться за этот эпизод. Это по-настоящему чудовищная сцена, и мне нужно было заложить как можно больше основы, чтобы иметь возможность отдать ей должное. Это действительно тот момент, от которого зависит наша история.

Однако я должна признаться, есть один важный аспект этой сцены, который продолжает меня грызть (и который никогда не казался мне вполне правильным в книге): когда Томми и Николь противостоят Дику, требуя развода, почему почти все разговоры ведет Томми? Почему он настаивает на том, чтобы говорить от имени Николь? Что вы об этом думаете, Джона? Если к настоящему времени Николь исцелена, разве она не должна ощущать большее удовлетворение от того, что наконец-то сама встретилась лицом к лицу со своим обидчиком и сама расторгла брак? Если эта кульминационная сцена фактически представляет двух мужчин, торгующихся за ее свободу, а Николь молча стоит рядом, я боюсь, что это ставит под сомнение весь тезис фильма. Но я забегаю вперед – подробнее об этом позже.

Я приезжаю на виллу Монток на час раньше, чтобы дать себе время побродить по съемочной площадке и немного погрезить наяву. Это первый раз, когда у нас сцена в основной спальне Дика и Николь, и мне нужно время, чтобы освоиться. Комната идеальна – именно так Николь описывает место, где они с Томми впервые спали. В нем есть обнаженная белизна, из-за которой кажется, что оно больше соответствует британскому острову: возможно, Бермудам или Теркс и Кайкос. Это пространство полное воздуха, теплое и пронизанное светом. Ярко окрашенные неровные стены и арочные дверные проемы, безумные расцветки покрывала и спутанные простыни под ним, ленивое вращение вентилятора наверху, единственный деревянный стул, стоящий в углу, разноцветный ковер сапотек, расстеленный на испанской плитке. Это место вызывает у меня желание свернуться калачиком, подобно кошке, и провести восхитительно долгую сиесту.

Я проскальзываю под покрывала, вбираю все это в себя. И постепенно наполняю комнату воспоминаниями, извлекая их из собственного прошлого, чтобы обосновать историю Николь конкретными, истинными нюансами. Я провожу пальцем по тонкой строчке покрывала, зарываюсь лицом в аромат подушки, запоминаю едва заметные трещинки на потолке, изучаю несколько картин в деревенских деревянных рамах, смотрю за стеклянную дверь на океан, плещущийся вдалеке. Я делаю все это своим. А потом закрываю глаза и прокручиваю в голове моменты, предшествующие сцене, которую мы собираемся снимать.

Через пятнадцать минут несколько парней из G&E[26] начинают неуклюже ходить на цыпочках, изо всех сил стараясь не потревожить безумную леди в постели (кадр на мне: глаза закрыты, руки скрещены на груди, беззвучно плачет. ПСИХ, я бы сказала). Десять минут спустя на съемочной площадке начинается суматоха; так что я неохотно соскальзываю с кровати и направляюсь в трейлер на прическу и макияж.

Благодаря Наде я выгляжу хорошо, лицо свежее, влажное и раскрасневшееся после полового акта, мои длинные волосы развеваются на ветру и становятся волнистыми от соленого бриза. (Хотела бы я когда-нибудь так хорошо выглядеть после секса!) Я надеваю ужасно раздражающие пэстисы[27], расправляю отвратительные стринги без лямок, затем накидываю плюшевый турецкий халат, чтобы привести себя в относительно приличный вид, и возвращаюсь на съемочную площадку. Курт, как мне сказали, задержался на совещании, но, к счастью, мой партнер по сцене уже на месте, ждет.

– Милая. – Фред стоит в центре спальни, гладкая золотистая грудь обнажена под халатом в тон. Он раскрывает объятия, и я падаю в них, вдыхаю знакомую смесь его крема для загара и Santal 33 – настоящий пройдоха от Фицджеральда, сбежавший к более ярким, диким берегам.

– Ты как, держишься? – Он нежно сжимает меня.

– О, выживаю. – Я пытаюсь улыбнуться, и он хмурит брови.

– Лила, – мягко произносит он. – Я беспокоюсь о тебе, милая. Поговори со мной. Что происходит?

И на мгновение я раздумываю, не рассказать ли Фреду больше, чем то немногое, что он знает о моих бурных отношениях с Куртом. Я думаю о том, чтобы признаться во всех темных тайнах, запертых глубоко внутри меня; Фредди, как никто другой, понял бы это, учитывая те ужасы, через которые он сам недавно прошел. Конечно, я могу доверять Фредди, говорю я себе. Конечно, Фредди никогда бы меня не предал.

– Лила, – зовет Курт с порога. – Подойди сюда на минутку.

Я задерживаю дыхание, и мысли испаряются. Я виновато улыбаюсь Фреду, затем подхожу к (скоро бывшему) жениху, который грубо обнимает меня за плечи.

– Хочешь знать, где я был? – говорит он, его улыбка опасно натянута. – Встречался с командой ассистентов, где меня отругали, как гребаного ребенка. Хочешь знать почему? Очевидно, этим утром ты разгуливала по съемочной площадке без разрешения.

Один взгляд на выражение его лица – и я знаю, что сейчас произойдет, Джона. Мой желудок переворачивается.

– Я просто хотела привыкнуть к этому пространству.

– Ну, и одновременно создала дополнительную работу для декораторов, которым пришлось приводить в порядок все, что ты испортила, – шипит он мне на ухо.

– Прости, – бормочу я, сердце бешено колотится. – Я думала, что восстановила все так, как было.

– Ты думала неправильно. Так что теперь мы отстаем от графика, а это значит, что еще больше денег уходит на ветер. – Он внезапно ослабляет хватку, и я слегка спотыкаюсь. Фред переводит взгляд на меня, на его лице вопрос, но я прикусываю губу и качаю головой. Сказав что-либо, я бы только еще больше разозлила его.

– Всем доброе утро, – говорит Курт в зал. – Думаю, вы знаете, мы немного задержались сегодня утром благодаря мисс Крейн, но, надеюсь, скоро приступим к работе. А пока, Лила, Фред, давайте пройдемся по сцене. Я хочу тишины на съемочной площадке – никаких помех.

Когда в комнате воцаряется тишина, я пытаюсь унять горячее бурление в венах, отключиться от тяготящего присутствия Курта. Фредди грубо трет лицо, чешет голову и расправляет плечи, растягивая грудную клетку. Он издает негромкий звук, слегка покачивая коленями, затем отворачивается к противоположной стене, чтобы собраться с мыслями.

И, как всегда, я погружаюсь в себя. Я зажимаю уши руками, закрываю глаза и позволяю внешнему миру исчезнуть. Вместо этого сосредотачиваюсь на внутреннем, на звуках моря, похожих на скользкие внутренности раковины, на дыхании, подобном песку, смываемому водой, на теплом стуке далекого сердца. Когда я обретаю спокойствие, подключаюсь к своей сердцевине. И говорю себе, что я – все секреты внутри меня. Говорю себе: я вмещаю в себя множество людей.

Мои кости перестраиваются, мышцы растягиваются до физической формы Николь – в позу танцовщицы: позвоночник подобен нитке жемчуга, плечи расправлены, бедра раскрыты лепестками, живот как кулак, руки по бокам, как вода. Эта тщательно созданная грация – карта ее душевной травмы, атлас внутреннего смятения.

Мы с Фредом улыбаемся друг другу с противоположных сторон кровати, затем развязываем халаты, позволяя им упасть на пол, и забираемся под покрывала. Он протягивает руку, и я сворачиваюсь калачиком. Он касается моего подбородка, и я поднимаю глаза, ловя его нежный взгляд.

– Отныне я буду часто смотреть на тебя, – произносит он, и у меня внутри теплеет.

– Хорошо, Фред, – говорит Курт. – А теперь немного подразни ее следующей фразой. Пофлиртуй с ней.

Его пальцы скользят по моему лбу, щеке, и на его губах появляется странная улыбка.

– Я думал, что знаю твое лицо, но, похоже, есть кое-что, чего я о нем не знал. Когда у тебя появились такие хитрые глаза?

Я моргаю, отстраняюсь.

– Если мои глаза изменились, то это потому, что я выздоровела.

– Хорошо, Крейн, – бормочет Курт. – Давай посмотрим, как она научилась защищаться.

Я сажусь, сердце трепещет.

– И, будучи здоровой, возможно, я вернулась к истинному «я». Думаю, мой дед был жуликом, и я жулик по крови, вот и все.

– Фред, тебе нравится эта ее вспыльчивая сторона, поощряй это.

Он приподнимается на локте, любуясь мной.

– Почему они не оставили тебя в твоем естественном состоянии? Все это укрощение женщин!

Мое сердце переполняется благодарностью. Он тянется ко мне под одеялом и прижимает к себе, затем медленно покрывает поцелуями все мое тело. Я соблазнительно вытягиваю ноги, пока он держит мои ступни и благоговейно целует их. И когда он начинает подниматься вверх, моя ладонь касается его лица.

– Поцелуй меня в губы, Томми.

Он смотрит на меня взглядом, полным любви, затем выпрямляется. Мы сидим, застенчиво улыбаясь друг другу. И в этот момент я чувствую себя совершенно по-новому, как будто все возможно.

Дверь хлопает.

– Дик дома, – громко говорит Курт, и мы отшатываемся друг от друга, смотрим на дверь, опять друг на друга. Быстро, молча, начинаем одеваться.

Курт продолжает.

– Присутствие Дика уже может вернуть тебя к сломанной версии себя. И, Фред, ты замечаешь, что это происходит. Хватай ее за руку, чтобы остановить.

– Скажи, что любишь меня, – шепчет он, и я колеблюсь, снова бросая взгляд на дверь.

– О, конечно, люблю, – отвечаю я, качая головой. – Но прямо сейчас нельзя. – Я начинаю вырываться, но он держит крепко.

– Конечно можно, – тихо говорит он.

И тогда я понимаю: время пришло. Я знаю, что должна сделать. Я вдыхаю, киваю и начинаю двигаться к двери.

– Итак, народ, мы переходим ко второй половине сцены, – кричит Курт. – Доминик у нас готов?

– Я здесь, Курт! – откликается Доминик из коридора.

– Превосходно. Иди по маршруту, Лила. Следуй за камерой по коридору в гостиную, мы будем внимательно следить за твоим лицом. Хорошо – это хорошо. Как только ты пройдешь через арку, остановись прямо там, за спинкой этого стула. Да: используй его, как якорь. Доминик, ты за пианино? Отлично, начинай играть Thank Your Father. Продолжай, мы отключили звук клавиш. Твой виски приготовлен для тебя там, наверху, делай глоток, когда захочешь.

Курт подходит ко мне сзади и шепчет на ухо.

– По-настоящему проникни в его мрачное настроение. Ты уже знаешь, что эта битва будет проиграна. Иди.

– Судя по записке, я думала, что тебя не будет несколько дней.

– Еще более покорно, Крейн. Ты уже тонешь.

Я нервно хватаюсь за спинку стула, наблюдая, как он продолжает играть на беззвучном пианино.

– Тебе было весело?

– Так же весело, как и любому другому, бегущему от чего-то, – мрачно говорит он.

– Хорошо, Доминик. Теперь проверни этот нож.

Он смотрит на меня, глаза его блестят.

– Я довез Розмари до Саутгемптона и посадил ее там на поезд.

Затем он переворачивает страницу с нотами и продолжает играть. И я обнаруживаю, что не могу дышать, мое сердце создает какофонию с мягкой округлостью приглушенных клавиш, легким постукиванием его ногтей по слоновой кости.

– Подумай сейчас о Томми и соберись с духом, – бормочет Курт. – Попытайся побороться за свободу, которую ты заслуживаешь.

Я сглатываю, заставляю себя посмотреть ему в лицо.

– Вчера вечером я ходила на танцы… с Томми Барбаном. Мы пошли…

Он внезапно ударяет по клавишам.

– Не рассказывай мне об этом.

Я цепенею, сердце бешено колотится в тишине.

Он поднимает бокал, осушает его до дна, затем возвращает на место и снова начинает играть.

– Посмотри, как у него трясутся руки, – тихо говорит Курт. – Тебе жаль его, не так ли?

– О, Дик. – Я подхожу к нему, осторожно касаюсь его плеча, но он вздрагивает, дергается.

– Не прикасайся ко мне!

– Правильно, Крейн, – шепчет Курт. – Теперь ты точно знаешь, к чему все это ведет. Ты знаешь, что он собирается сделать с тобой снова.

Он поворачивается ко мне с бесстрастным взглядом.

– Я как раз размышлял о том, что я о тебе думаю…

– Обесчеловечивай ее, Доминик. Я хочу, чтобы ты был жестоким. Не сдерживайся.

И я снова начинаю замыкаться в себе, печально улыбаясь и закрывая глаза.

– Почему бы не добавить новую классификацию в твою книгу?

– Я думал и об этом, – холодно отвечает он. – Более того, помимо психозов и неврозов…

– Тебе следовало бы быстрее давать задний ход, Крейн, – шепчет Курт. – Ты знаешь, что у нее нет ни единого шанса. Пусть она рассыплется.

И все же я стискиваю зубы, дрожа.

– Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться.

– Тогда зачем ты пришла, Николь?

– Нападай на нее сильнее. Будь безжалостен. Она настоящий враг, не так ли?

Он дико трясет головой.

– Я больше ничего не могу для тебя сделать. Я пытаюсь спастись сам.

Я улыбаюсь, теперь слезы льются ручьем.

– От моего влияния?

– Прибей ее к чертовой матери, Доминик!

Он смотрит на меня, его глаза полны ненависти.

– Профессия иногда вынуждает меня связываться с сомнительной компанией.

Пауза.

– Где у нас Томми? – гремит Курт.

Тишина.

– Кто-нибудь позовет Фредди? Он пропустил гребаный выход!

– Эм-м. На самом деле, Курт…

Это Иден: резиновые подошвы ее армейских ботинок скрипят по плитке, стопка бумаг шуршит в руке.

– Да, Иден? – вопрошает Курт, сверкая глазами.

Она с извиняющимся видом протягивает ему бумаги, и он разводит руками.

– Что? – огрызается. – Что это?

Иден вздрагивает.

– Руперт…

– А? – Курт усмехается. – А что с ним? Я думал, старина «Совиные глаза» не выдержал пребывания на съемочной площадке с большими мальчиками и удрал домой, в Лос-Анджелес. – Он оглядывает комнату, с вызовом подняв брови.

– Ну, он только что прислал по электронной почте новую концовку на ваше одобрение, – говорит Иден и, поскольку Курт молчит, нерешительно продолжает: – В письме он объясняет, что взял из книги одну из реплик Томми, а также отрывок с мнением Дика и передал их Николь. Он говорит, что переназначение этих линий имеет решающее значение для адаптации. Возможно, вы захотите взглянуть. – Она просматривает бумаги. – Это полностью отменяет выход Томми.

– Это нелепо, – отмахивается Курт. – Мы уже выбиваемся из графика, и вдруг наш дорогой отсутствующий отправляет в последнюю минуту по электронной почте изменения на мое одобрение, вырезая главного героя из сцены, которую мы собираемся снимать? Это абсурд, это чертовски неслыханно. Так что нет, Иден, на самом деле, я ни хрена не хочу смотреть.

– Я хочу, – тихо говорю я. Курт бросает на меня свирепый взгляд, и я моргаю, прикусывая губу. – Концовка не сработает, Курт, и ты это знаешь. Николь не может оставаться жертвой в последнем противостоянии. Она должна дать ему отпор, раз и навсегда. – Я многозначительно смотрю на него. – Возможно, правки для этого.

Он сжимает челюсти, виски пульсируют, однако он знает, что я права. Он резко кивает, и Иден быстро распределяет страницы по комнате. Я бросаю взгляд на новые строчки, выделенные красным, затем перевожу взгляд на Доминика, на Курта.

– Может, нам просто прочесть это вслух?

– Ни в чем себе не отказывай, Крейн, – говорит он, широко взмахивая рукой. – С того места, на котором мы остановились.

Дрожа, я начинаю читать:

– Ты помнишь, что ты писал обо мне, Дик, в исследованиях моей болезни? Вот я зачитаю тебе твои собственные слова, прямо из книги: «Кто-то пишет о заживших шрамах, что является косвенной параллелью патологии кожи, но в жизни отдельного человека такого не бывает. Есть открытые раны, иногда уменьшающиеся до размеров булавочного укола, но все равно остающиеся ранами».

Я поднимаю взгляд на Доминика, перевожу дыхание. Собираюсь с духом.

– Ты всегда относился ко мне как к пациенту, потому что раньше я была больна. По твоим словам, мои раны остались навсегда – у меня нет никакой надежды на исцеление. Но ты ошибаешься, Дик: мои раны затянулись. Я больше не больна, я исцелилась. И я наконец-то смогу жить одна, без тебя.

Я нервно бросаю взгляд на Курта, затем снова на страницу.

– Когда ты дарил мне это кольцо, сказал, что я начало и конец всего. В то время эта идея казалась мне романтичной. Но сейчас эти слова звучат как проклятие.

Я громко сглатываю в тишине.

– Разве это не очевидно, что ты больше не счастлив со мной? И я тоже несчастлива. – Я протягиваю кольцо. – Поэтому… я отпускаю тебя.

– Это что, какая-то гребаная шутка?

Я в замешательстве, потом осмеливаюсь взглянуть на Курта. Он свирепо смотрит на меня.

– Выйдем! Сейчас! – Он открывает дверь на террасу, я неохотно следую за ним.

Я прикрываю створку, быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. Взгляд Курта устремлен к горизонту, его руки крепко скрещены на груди. С океана дует легкий ветерок, и даже в палящую жару у меня по спине пробегает дрожь.

– Что ты ему сказала?

Я моргаю.

– Кому?

– Перестань прикидываться дурочкой, Крейн, – цедит он. – Я говорю о тебе и твоем жалком питомце Руперте. Ты рассказала ему о нас, не так ли? Что он знает?

Я качаю головой, сердце бешено колотится.

– Он ничего не знает.

– Чушь собачья! – выплевывает он. – Очевидно, ты говорила с ним о нас. Иначе зачем бы ему вставлять эту фразу о кольце?

У меня голова идет кругом, пока я подыскиваю оправдание.

– Это знаменитая цитата о любви Фицджеральда к Зельде. В ней есть смысл…

– Ты лжешь. – Он грубо стаскивает кольцо с пальца, держа его в нескольких дюймах от моего лица. – Я спрашиваю тебя в последний раз, Крейн: откуда Руперт узнал о надписи на этом гребаном кольце, которое ты мне подарила? Зачем ему это писать?

И прежде, чем я успеваю остановить себя, выпаливаю правду, которую – мне так стыдно признаться, Джона, – я скрывала даже от вас.

– Он этого не писал.

Курт сердито качает головой.

– Что?!

Я сглатываю, беру себя в руки.

– Это написала я.

– Не понял, – говорит Курт. – Что значит «это написала я»? Ты написала новую концовку?

– Курт, я все это написала. – Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. – Я написала сценарий всего фильма.

Он непроизвольно отшатывается, глядя на меня с недоумением, затем издает шокированный кашляющий смешок и начинает с отвращением качать головой.

– Ты, должно быть, думаешь, что я идиот, не так ли? Ты, должно быть, думаешь, что я гребаный дурак. Сочинила эту историю о неожиданно обнаруженном таланте – голосе своего поколения. Что потом? Наняла этого безмозглого идиота за моей спиной в качестве подставного лица?

Я отвожу взгляд, силясь ответить, – и Курт хлопает ладонью по стене прямо рядом с моим лицом.

– Мы все просто пешки в твоем испорченном мозгу, да? – Он прижимает палец к моему виску, его глаза безумны. – Это мир Лилы Крейн, и остальные просто живут в нем. Так кому же нужен режиссер, верно, детка? Черт возьми, ты можешь написать, срежиссировать и спродюсировать все это сама. Наслаждайся созданием собственного гребаного фильма. Я ухожу.

И вот так просто он бросает наушники на пол и выходит.

* * *

Я беру паузу, чтобы собраться с силами, отчаянно пытаюсь не дать слезам снова хлынуть из глаз, затем возвращаюсь внутрь и, рассказывая минимум подробностей, сообщаю Иден, что Курт ушел. Она делает объявление актерам и съемочной группе, что мы на сегодня закончили. Когда мы ошеломленно направляемся к трейлерам, Доминик предлагает мне и Фреду отправиться чего-нибудь выпить. Мы соглашаемся, затем быстро смываем макияж и переодеваемся.

Мы выбираем «Монтокет» – достаточно далеко от съемочной площадки, чтобы было меньше шансов пересечься с кем-либо из знакомых. Солнце стоит низко над горизонтом, здесь хорошо и многолюдно, но, к счастью, никто не подходит, не просит сфотографироваться или автограф.

Мы заказываем по кружке пива в баре, а затем направляемся к краю обрыва. Выбираем деревянный поручень в самом конце и, прислонившись к нему, обращаем взгляды на сверкающий перед нами залив; я думаю о строчке, которую Фицджеральд написал о Монтоке. Вы знаете ее, Джона? Он писал: «Мне нравится здесь, где все сурово и нецивилизованно, как на краю света».

Сначала Доминик пытается поговорить о деле, отмечая, что, по его мнению, сегодняшняя правка была блестящей, но, когда мы с Фредди всего лишь киваем, разговор быстро сводится к усталому, задумчивому молчанию. Мы допиваем пиво, и Фред любезно предлагает нам еще по кружечке. Когда он направляется обратно внутрь, чтобы протолкаться сквозь растущую толпу, я слышу голос Доминика:

– Не хочешь рассказать мне об этом синяке?

«Черт, – думаю я. – Черт, черт, черт!» В спешке убегая, я забыла нанести консилер на синяк на запястье, где Курт схватил меня на прошлой неделе, когда он…

Хотя, я могу вам не объяснять. Вы знаете.

К этому времени синяк превратился в анемичный желто-зеленый, но он все еще упрямо, безошибочно оставался на месте, четкий, как водяной знак.

Прежде чем я успеваю придумать какое-нибудь поспешное оправдание, Доминик произносит:

– Это он сделал. Верно?

И все, что я могу сделать, – уставиться в бокал, затаив дыхание. Потому что, хотя я знаю, что должна отрицать, выдумать что-нибудь – что угодно! – быстро сменить тему, как я делала это много раз до этого… но прямо сейчас, впервые в жизни, у меня просто нет на это сил.

Какое-то мгновение мы просто стоим там в тишине. Тогда Доминик говорит:

– Ты знаешь, почему я чуть не отказался от этой работы?

Все еще не в силах встретиться с ним взглядом, я качаю головой.

– Когда мы сто лет назад с Куртом работали вместе над «Незваным гостем», он сделал нечто ужасное. Непростительное. В этом фильме снималась одна симпатичная молодая актриса, думаю, ты понимаешь, кого я имею в виду. Он стал для нее грандиозным прорывом, эта роль положила начало ее карьере, но в тот момент она все еще была никем. У нее не было ни рычагов воздействия, ни власти; так что, по-твоему, сделал Курт?

– Он шантажировал ее, – шепчу я.

– Чертовски верно. Он заставил ее переспать с ним, прежде чем дать ей роль. Она была невероятной молодой женщиной, настоящим талантом. И в ночь, похожую на эту, Курт рассердился бог знает из-за чего, а девушка не выдержала и рассказала мне, что он с ней сделал. Я пытался убедить ее действовать и заявить об этом, но тогда все было по-другому. Еще не случилась ситуация с Вайнштейном, движение #metoo не имело влияния, как сейчас. Она была слишком напугана. Курт пригрозил, что, если она когда-нибудь кому-нибудь расскажет о случившемся, он позаботится, чтобы она больше никогда не работала в кино. Она взяла с меня обещание сохранить ее признание в тайне.

Это было неправильно, я знаю. Все эти годы я чувствовал себя виноватым из-за того, что не вступился за нее. Я пытался убедить себя, что поступаю правильно, уважая ее желание, но понимал, что это чушь собачья, просто отговорка. Очевидно, поскольку я хранил молчание, подобное сходило ему с рук снова и снова.

Через плечо Доминика я вижу, как приближается Фредди, и незаметно качаю головой, предостерегая его.

– Знаешь, ходят слухи… слухи о том, что ты и она не единственные. Но Курт настоящий профессионал, когда дело касается сокрытия его грязных делишек. И он чертовски уверен, что все те, кого он загоняет в угол, слишком напуганы, чтобы пойти против него. Но это должно измениться.

Доминик мягко кладет свою ладонь поверх моей. Наконец я осмеливаюсь взглянуть на него.

– Послушай, Лила. Я вижу, как ты несчастлива. Как напугана. У меня есть друзья. Мы могли бы заставить людей выступить. Ты только скажи, и я выложу кое-что анонимно. И все это может выплеснуться наружу. Его выпотрошат, а ты сможешь сбежать.

Я чувствую, как слезы щиплют глаза.

– Спасибо, Доминик, – шепчу я. – Но мне не нужно, чтобы ты это делал.

Он качает головой.

– Разве ты не хочешь покончить с этим дерьмом?

Я сглатываю.

– Я должна закончить фильм.

– Черт возьми! – восклицает он, с силой ударяя по перилам. – Как ты можешь оставаться с этим мудаком? Как ты вообще можешь его любить?

– Я его не люблю. – И облегчение захлестывает меня, когда я понимаю, что это правда. Я делаю глубокий вдох и повторяю это снова. – Я больше не люблю его. Но мне нужно довести это дело до конца. И затем… У меня есть план побега.

Он встречается со мной взглядом, понижает голос.

– Если тебе понадобится какая-нибудь помощь – любая, я буду рядом. Даю тебе слово. Ничто не доставило бы мне большего удовлетворения, чем заставить его заплатить за все, что он натворил.

Я киваю, тихо говорю:

– Возможно, я поддержу тебя в этом.

Мы смотрим на закат. Доминик обнимает меня за плечи, и я позволяю себе расслабиться в его объятиях.

– Вы, ребята, слишком очаровательны, – произносит Фредди сзади. Я поворачиваюсь и улыбаюсь, когда понимаю, что он только что сфотографировал нас. Я импульсивно наклоняюсь, целую Доминика в щеку, а Фредди чмокает меня в другую.

– Мы должны защитить нашу девочку, Фред, – говорит Доминик, пока Фредди раздает пиво. Тот бросает на меня быстрый взгляд, и я пытаюсь улыбнуться.

– О, я бы не стал беспокоиться об этом, Доминик, – произносит он, ласково взъерошивая мои волосы. – Она может выглядеть хрупкой, как цветок, но поверь мне: Лила Крейн – самая сильная женщина, которую я знаю.

Солнце опускается за горизонт, и, хотя поддержка этих людей должна была бы меня утешить, я все равно не могу не сомневаться. Милый Фредди любит меня, я знаю; но он понятия не имеет обо всех темных ужасах моей жизни. Он понятия не имеет, насколько адски все обернулось, и как бы сильно я ни хотела ему доверять, было бы глупо рисковать. И даже учитывая обещание Доминика помочь мне, я не уверена в его надежности. Он может говорить что угодно, но тогда, на съемках «Незваного гостя», он выбрал легкий выход. И, несмотря ни на что, согласился снова поработать с Куртом над «Ночь нежна» ради своей карьеры, не так ли?

На самом деле мое единственное утешение – это тайное знание о том, что у меня есть тот, кому я с уверенностью могу доверять, мужчина, который значит для меня даже больше, чем он сам догадывается. У меня есть ты.

* * *

Почти рассвело. И снова сон ускользает. Слишком устала, слишком слаба, чтобы писать. Но ты уже знаешь, что произошло, когда я вернулась домой. Ты знаешь, что он сделал со мной, более жестоко, чем когда-либо прежде. Нет смысла записывать это, переживать весь кошмар заново.

Лучше смотреть вперед, на эти тонкие, мерцающие линии, едва различимые на зарождающемся горизонте, а вместе с ними слабые, диссонирующие звуки оркестра, настраивающегося, разогревающегося, готовящегося. Затем вдох, мгновение паузы… и я жду того, что должно произойти.