Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 1

18 июля

Дорогой дневник!

Признание номер один: мне доставляет столько девичьей радости снова вести дневник, как это делала Глория в «Прекрасных и проклятых»[25]. (Мое самообразование в изучении Фицджеральда продолжается!)

Но как же мне тебя называть? Ты на самом деле мой самый дорогой дневник? …или, может быть, ты, дорогой журнал? дорогой Джона? будущая Лила? Кого это касается? Называя тебя дневником, я мгновенно, точно в машине времени, переношусь в мечтательные подростковые годы. (Думаю, что именно тогда, вероятно, я последний раз вела дневник, не так ли? Он был с замочком в форме сердца и крошечным ключиком, нанизанным на атласную ленту. Примечание для себя: необходимо найти детский дневник, чтобы заново открыть в себе наивное чувство чуда. Также: необходимо найти ключ.) Если бы это была киноверсия моей жизни, я бы плюхнулась животом на пастельно-розовое одеяло с цветочным узором, накручивала прядь на палец, изображала Бритни Спирс, болтала ногами взад-вперед, растопырив пальцы ног (боже, в какой мешанине десятилетий я живу?).

Однако на самом деле это просто я, реальная Лила Крейн, такая, которую мир никогда по-настоящему не увидит. По вашей просьбе, Джона, эти записи будут моей лучшей попыткой детально задокументировать правду о моей личной жизни и моих сложных отношениях с Куртом, чтобы расширить и углубить нашу совместную работу.

* * *

На улице мертвая тишина, почти два часа ночи, и я в пеньюаре – моем любимом атласном кимоно с тонкой серебристой отделкой. После сегодняшнего поворота событий я сворачиваюсь калачиком, насколько это возможно, в мягком бархатном кресле в отчаянной попытке успокоиться. Кресло стоит в уютном углу со стеклянными стенами по обе стороны, откуда открывается вид на сверкающие огни города. В такие моменты, как сейчас, я жалею, что у меня нет кошки. Мне говорили, что кошки – ночные животные (во многом похожие на меня), разборчивые в своей привязанности, скупые на доверие. (Примечание для себя: должно быть, больше я похожа на кошку.) Было бы здорово, если бы прямо сейчас одна из них свернулась клубочком у меня на коленях, с крошечной заостренной мордочкой, шелковистой улыбкой, мягким, успокаивающим мурчанием, но, увы, я совсем одна, и, полностью отказавшись от сна, я решила, что сейчас самое подходящее время, самое лучшее время для завершения первой записи. (На самом деле, она может стать и последней, но я вернусь к этому в свое время.)

Прежде чем я перейду к событиям этой ночи, позвольте обрисовать обстановку. Сегодня (технически, вчера) был чертовски тяжелый день. Это был один из тех редких дней, которые поначалу кажутся восхитительно пустыми, когда не запланирована съемка ни одной из моих сцен. У меня были грандиозные мечты о таком необходимом уходе за собой. (Хотела выспаться! Сделать маникюр! Даже – ах – почитать книгу! Боже милостивый, женщина, какие фантастические заблуждения!) Увы, эти мечты были мгновенно развеяны, как это случается почти всегда. Ко вчерашнему утру моя свобода была быстро распланирована с точностью до дюйма: три примерки костюмов и встреча с грим-менеджером для фильма, ежедневная двухчасовая физическая тренировка, еще одно интервью с прессой… Я уверена, что что-то упускаю, но вы уловили суть. Слава богу, у меня есть кто-то, кто перевозит меня с места на место, и мне не нужно самой за всем этим следить. Суть в том, что к концу дня я превратилась в Лилу – ходячего зомби, издающего предсмертный хрип по команде. Все, чего я хотела, – выпить чего-нибудь покрепче, а потом отправиться спать, как хорошая маленькая девочка.

Мне было известно, что Курт задержится на съемочной площадке допоздна (что типично для середины съемок), и я сомневалась, что он вернется домой раньше одиннадцати (…даже, скорее всего, намного позже – хотя мне и больно это признавать, – учитывая его роман с актрисой, играющей Розмари). Из-за продолжающейся интрижки Курта, его малодушия и моего падения с лестницы прямо как в «Поцелуе смерти» мы более или менее избегали друг друга вне работы. Я просто не понимаю этого, Джона. Что же случилось? Когда Курт настолько обозлился? Это совсем не тот мужчина, которого я знала, не тот, в которого я влюбилась. Я скучаю по старому Курту! Я скучаю по нам (паре, которой все стремились подражать!). Я хотела бы это вернуть. Сейчас кажется, что если я хотя бы вздохну рядом с ним, то выведу его из себя. Поэтому я ходила вокруг него на цыпочках, надеясь, что какая бы буря ни назревала внутри, она в конце концов пройдет, и когда это случится, он вернется и полностью посвятит себя мне и, может быть – только может быть! – у нас все будет хорошо.

И вот я тащу свою жалкую задницу в лифт, растрепанная и непривлекательная, как черт, готовая сорвать с себя одежду и броситься голышом с бутылкой чего-нибудь крепкого в кровать, чтобы зарыться под одеяло до скончания веков, но когда двери со звоном открываются, обнаруживаю… Курта (?!), босиком в гостиной, в светло-серых шортах и мягкой футболке цвета дыни, которую я люблю – той, которая чуть-чуть облегает широкие мышцы его груди и подчеркивает сияние его кожи.

– Что ты делаешь дома? – удивляюсь я.

– Сюрприз, – говорит он. – Я вернулся пораньше. Хотел сделать для тебя что-то особенное. Помнишь это?

Он протягивает мне коктейль мутно-желтого цвета с крупными кубиками льда и яркой веточкой мяты. Я делаю глоток, смакуя его пикантный привкус.

– Ничего подобного ты не делал, – говорю я, расплываясь в улыбке.

– Делал. Забыла?

Как я могла забыть? «Пепер смеш». На сегодняшний день это был лучший коктейль, который я когда-либо пробовала. Мы открыли для себя его много лет назад в Лос-Анджелесе, посетив ресторан, где подают модные гастрономические блюда. Сколько я ни пыталась, не смогла найти ему равных. Каким-то образом Курт вспомнил и сегодня вечером приготовил для меня этот коктейль.

– Возьми напиток и переоденься во что-нибудь удобное, – говорит Курт, нежно поддерживая меня за талию. – Ужин почти готов.

Я поворачиваюсь к нему, приподняв брови.

– Ты готовил?

Он качает головой.

– Я бы не стал подвергать тебя таким страданиям. Нет, все куда лучше: Пьер был здесь весь день, столько всего наготовил!

Пьер! Наш дорогой Пьер Дюфрен, крошечный человечек, похожий на шиншиллу, с носом пуговкой, моргающими черными глазами, густой копной волос, всегда стоящих дыбом. Мы впервые встретились с милым Пьером в Париже несколько лет назад, когда летели самолетом на спонтанный уик-энд. Мы поселились прямо в центре города, в божественном маленьком люксе в отеле Saint James Albany (который – наверное, ты знаешь об этом, Джона – был тем местом, где Скотт и Зельда впервые остановились, когда посетили Париж! Легенда гласит, что их бесцеремонно вышвырнули после того, как Скотт принес в номер какую-то странную козью шкуру, от которой воняло, а Зельда закрепила лифт ремнем, чтобы он всегда их ждал! Иногда хочется оказаться на их месте и попробовать все эти восхитительно порочные выходки, не так ли?).

Что касается наших выходных в Париже: для первой ночи друг Курта Эмиль порекомендовал недавно открывшийся ресторан на острове Сен-Луи, который, по слухам, должен был стать очередным популярным местом в городе – Le Petit Perchoir (да, Petit Perchoir!). Шеф-поваром был наш милый Пьер Дюфрен, всего несколько месяцев спустя добившийся небывалой популярности. В тот вечер, подойдя к нашему столику, чтобы поздороваться, он очаровал нас, и мы пригласили его выпить. Один стакан превратился в бутылку, затем в две… И к концу вечера мы пообещали вложить деньги в его будущее предприятие. На следующий год мы помогли Пьеру открыть L’Euf du Perchoir здесь, в Нью-Йорке, и с тех пор мы стали близкими друзьями.

– Вы просто разминулись, – сообщает Курт. – Пьеру нужно было вернуться в ресторан. Знаю, знаю, детка. Но хотелось бы, чтобы этот вечер был только для нас. Я собираюсь уделить тебе все свое время.

Должна признать: это было мило. Господь свидетель, Курт любит быть в центре внимания, в то время как я, к сожалению, полная противоположность. Хотя я никогда бы не призналась в этом вслух, я нахожу навязчивые камеры, нескончаемую рекламу, постоянное признание совершенно изматывающими. Уф! Меня немного тошнит, даже пока я пишу это. (О, я бедная маленькая кинозвезда! Терпеть не могу все те привилегии, которые даются благодаря всеобщему признанию и любви!) Но правда, которую я раскрою только здесь, Джона, заключается в следующем: больше всего на свете мне хочется привнести в мир что-то действительно значимое – и, клянусь богом, я наконец-то чувствую, что делаю это сейчас. А весь мой опыт существует благодаря тому, кто я есть. Иногда я думаю, что, будь у меня возможность, отдала бы все на свете, чтобы оставить кинозвезду Лилу Крейн позади и начать новую жизнь.

Но я отвлеклась. Итак. Я беру вкусный маленький стаканчик с собой наверх, глупо улыбаясь. (Вечер свидания! А еще лучше: вечер свидания и уединения в моем собственном доме!) Я смываю с лица косметику, распускаю волосы и переодеваюсь в платье в стиле бохо с открытой спиной – струящееся, свободное, будто на мне вообще ничего нет. Коктейль выпит, и я в предчувствии чего-то хорошего выхожу на балкон, чтобы встретиться с ним.

Стол под открытым небом тщательно сервирован, в центре пляшут огоньки свечей. По всему пространству бесшумно мерцающие фонари из стали и стекла. Курт, слегка наклонившись вперед, прислонился к перилам и смотрел на воду. Он приготовил себе виски сауэр, яичные белки взбил хорошо и густо. Когда я выхожу, он поворачивается и ставит напиток на стол, раскрывает объятия, и в моем животе происходит маленькое теплое сальто. Этот милый жест напоминает прежнего Курта. Я колеблюсь, затем позволяю себе прижаться к его груди, его кожа приглушает звуки города внизу. На мгновение: только мягкий хло́пок, его мускусный одеколон, мое приглушенное дыхание, его сердцебиение. Прошло так много времени с тех пор, как мы в последний раз находили минутку, чтобы побыть вдвоем в тишине, просто обнять друг друга и воссоединиться без слов и планов. Я изголодалась по такого рода связи. Я не осознавала, насколько сильно была взвинчена, как усердно пыталась держать все это в себе. И вот оттаяла впервые за долгое время.

Мы наслаждаемся роскошным ужином Пьера, его сотрудники бесшумно снуют за звуконепроницаемым стеклом – сначала шампанское и икра, затем мясистые моллюски-бритвы, сочные, с каперсами, лимонами, луком-пореем, сладкие лепешки, украшенные крошечными гроздьями шампиньонов, запеченный утенок в хрустящей апельсиновой глазури, тонкая доска с хлебом и сыром, насыщенный шоколадный ганаш с ложкой орехового крема. Мы распили бутылку красного – Кот-дю-Рон, которую нашли в те же выходные в Париже и приберегли для особого случая. И все почти похоже на то, что было в самом начале, на первом свидании. Мы не обсуждаем ничего серьезного или тяжеловесного. В кои-то веки не говорим о работе, что делает беседу слегка натянутой, чуть-чуть неловкой. Я нервничаю, но по-хорошему, по-девичьи. Мы не совсем уверены, как взаимодействовать друг с другом, и все же очень стараемся, чтобы все не испортить. На самом деле это довольно мило.

К концу ужина персонал прибрался и ушел. Стул Курта придвигается к моему, и мы подносим ложкой последние кусочки ганаша к губам друг друга, допивая последние капли вина. Мы молчим, сидя в темноте, теплый летний ветерок перебирает наши волосы, настроение смягчается от созерцания длинной, залитой лунным светом водной глади за окном. Нам обои вставать ранним утром, но мы продолжаем сидеть, прижавшись друг к другу, покоренные простотой момента. И я ловлю себя на том, что хочу, чтобы это никогда не кончалось, чтобы реальность никогда больше не вторгалась и не разрушала это очарование.

Я прижимаюсь к груди Курта, чувствую, как он вдыхает и у него перехватывает дыхание. И я знаю, просто ощущаю, что он собирается затронуть тему наших отношений, накопившихся проблем; и хотя это, вероятно, к лучшему, я подсознательно сопротивляюсь и не хочу, чтобы он это делал.

– Лила, детка. – Он просовывает палец под бретельку моего платья. – Я знаю, что в последнее время вел себя как придурок. Это давление фильма. Ты же знаешь, каким я становлюсь.

Я киваю, хотя у меня начинает бешено колотиться сердце. Я молюсь, чтобы он этого не почувствовал.

– Но все равно, это не оправдание, – продолжает он. – Я вымещал разочарование на тебе, а ты последний человек, которому я хотел бы причинить боль. Ты простишь меня?

Сердце теперь бьется, как военный барабан, снова готовясь к нескончаемой битве. О, Джона, я просто ничего не могу с собой поделать! Я всегда была романтиком, как и Фицджеральд. Это то, кто я есть, до самой моей мягкой сердцевины. Проблема в том, что, благодаря нашей совместной работе, я начинаю понимать, что безнадежный романтизм снова и снова подвергал меня опасности получить травму. (Примечание для себя: необходимо уметь защищаться.) Так что, хотя в этот момент все, чего я хочу, – сказать: да, конечно, ты прощен! – меня словно что-то сдерживает.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. – Почему я так нервничаю? Почему так напугана? – Я ходила к психотерапевту. Уже несколько раз.

Его лицо начинает приближаться, темнея так, что у меня мурашки бегут по коже.

– Куда ты ходила? – тихо спрашивает он.

Я колеблюсь.

– Его порекомендовала мне подруга.

Курт отодвигает стул и подходит к перилам, повернувшись ко мне спиной.

Тревога пронзает меня изнутри.

– Курт? – Я вижу, как напрягаются его плечи, но он продолжает молчать. Невольно, я начинаю паниковать. – Что не так?

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Его голос становится стальным.

Налетевший внезапно ветерок кажется зловещим. Я обхватываю себя руками, чтобы не дрожать.

– Я говорила с ним о нас.

– Ты – что?! – В его словах появляется опасный отзвук.

Но я продолжаю, мой голос едва слышен.

– Он обеспокоен динамикой наших отношений. Он считает… считает, что они нездоровые, – выдавливаю я.

Он хлопает по балконным перилам.

– О чем, черт возьми, ты думала?!

– Я…

Он резко оборачивается, обрывая меня.

– Ты знаешь, что будет со мной, если это всплывет наружу. Как же ты глупа!

Я качаю головой.

– Курт, этого не произойдет. Он никогда так не поступит. Существует конфиденциальность в отношениях с пациентом…

– …которая превратится в дым, если он решит, что ты в опасности. Господи, Лила! – Он снова поворачивается к воде.

– Прости, – шепчу я.

– Как много он знает? – цедит он.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Он снова поворачивается ко мне лицом. – В каждой истории есть две стороны. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Ты рассказала ему обо мне?

– Курт, если уж на то пошло, я защищала тебя перед ним.

– Чушь собачья! – На его лице ненавистная ухмылка. – Я знаю тебя, Крейн. Несмотря на все феминистские догмы, которые ты проповедуешь, тебе нравится извлекать выгоду из игры в невинную, загнанную в угол женщину. Вот как ты заманиваешь людей внутрь. Наглядный пример.

Он знает, как сильно ранит, но все равно улыбается, произнося это. Я так старалась не плакать, и слезы теперь не помогут, но текут ручьем. Я прикрываю рот, распахиваю стеклянную дверь, вхожу внутрь. Но он следует прямо за мной, хватает меня за запястье.

– Послушай меня. – Медленно, неохотно я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Ты же хочешь, чтобы все получилось? Хочешь, чтобы у нашего фильма был успех? Тогда все наши дела останутся между тобой и мной. Поняла?

Я киваю, едва в состоянии говорить.

– Я больше не буду обсуждать с ним нас.

– Этого недостаточно! – Он смотрит не мигая. – Тебе нужно прекратить сеансы.

У меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Ты слышала. Перестань с ним встречаться. Скажи, что все кончено.

Я пытаюсь отдернуть руку, но он крепко держит меня за запястье, оставляя синяки.

– Курт, пожалуйста…

Он наклоняет голову, на его лице появляется легкая усмешка.

– Или между вами двумя есть нечто большее?

Я в замешательстве. И в тот момент Курт хватает меня, заламывает мне руку за спину и прижимает к перилам у подножия лестницы. И я знаю, что сейчас произойдет, знаю это задолго до того, как он задирает мне платье, раздвигает коленями ноги, проникает в меня. Сейчас нет смысла бороться, я давно поняла, что лучше притворяться, что это нормально, притворяться, что все в порядке. Он отпускает мое запястье, обхватывает рукой за талию, отводит мои волосы, и я крепко хватаюсь за лязгающие железные балясины. Закрываю глаза и думаю: что я сделала, чтобы заслужить такое? Почему он забирает у меня единственного человека, которому я действительно могу доверять? Как я вообще смогу выжить без Джоны?

Он прижимается ко мне, требует ответа, и поэтому я говорю то, что он хочет услышать. Да, я положу этому конец. Да, я обещаю. Он заканчивает, затем очень нежно опускает меня на пол, притягивает к себе, аккуратно целует. И снова он мягок, он добр. Но я опустошена. Вскоре он устает и, спотыкаясь, поднимается в нашу спальню, и, хотя я тоже измучена, сон теперь ускользает от меня.

Поэтому я опять сажусь в это кресло, чтобы писать, даже если это будет моя единственная запись. Мне нужно сделать это до восхода солнца, прежде чем у меня появится шанс все скрыть, смести прочь, притвориться, что все в порядке. Потому что это не так. Я не в порядке, и я должна сбежать от этого кошмара раз и навсегда.

Помогите мне!