«На мой взгляд, нет ни одного крупного явления в современной российской поэзии и прозе, — писал как-то один критик (не буду уточнять его имени, это неважно), — которое не было бы своевременно, по достоинству — и на весьма высоком уровне — оценено критической мыслью» («ЛГ», 1978).

Нет ни одного крупного явления в литературе, которое не было бы оценено?

Не буду называть имени современного поэта, чьи строки здесь привожу.

Аналогичные явления можно встретить и в живописи, и в музыке. Имя художника... Впрочем, не буду приводить и его. Что оно скажет сознанию читающего эти строки? А между тем этот восьмидесятилетний мастер, в прошлом театральный художник, жил не где-нибудь в далекой Чухломе, а в Москве — в Фурманном переулке, в доме, что стоит чуть наискосок от музея Васнецова. Его мир — портреты-картины вечных людей, вечных персонажей мировой истории и искусства: Жанны д’Арк, Толстого, Леонардо да Винчи, Будды, Ломоносова — поражал меня всегда какой-то своей необыкновенной духовностью. В своих наездах в Москву я часто пытался заинтересовать творчеством и судьбой этого художника многих «критиков». Но безрезультатно. Конечно, моих собеседников можно было понять: художник такого примерно ранга, как Леонардо? Сейчас, здесь?! В каком-то заурядном Фурманном переулке, в обыкновенном пятиэтажном доме с темной, пахнущей кошками лестницей? И совершенно неизвестен? Да что вы? Этого не может быть!

С такой логикой, конечно, не потратишь пятак на то, чтобы проехать на метро до станции «Красные ворота», что рядом с Фурманным переулком, пройти квартал и постучаться в мастерскую художника.

Старый мастер ежедневно работал с кистью у мольберта по восемь, по десять часов. Что ему слава, она была далеко от него всю жизнь и не так уж нужна в последние годы. Что ему чья-та логика, бог с ней; надо успеть высказать невысказанное, успеть реализовать себя. «Одна свобода из всех дана мне. То свобода дрожащей кисти...»[86].

При всей любви к комплиментам, при всем их щедром расточительстве массовая критика во все времена уверена в одном: гениальный художник в текущей современной действительности что-то вроде нонсенса.

Во всяком случае, явление, не имеющее права (по каким причинам неизвестно) на реальность существования. В этом отношении взоры общественного мнения обращены обычно в прошлое или в какие-то иные пространства, — там вершины, а в настоящем и в этом пространстве лишь ровный, скучный процесс. Часто лишь взгляд «со стороны» — история культуры знает немало таких моментов — вскрывал подлинное значение того или иного художественного явления. Вспомним хотя бы общеизвестный факт: на мировое значение русской литературы впервые обратил внимание Запада в последних десятилетиях XIX века французский академик Эжен Мелькиор де Вогюэ. Примерно в это же время академик П. Пекарский, специалист в области литературы, придирчиво указывал, что русская словесность по своей значимости, к сожалению, далеко не равномасштабна другим великим национальным литературам. И это было не только его личным мнением. Такова была оценка русской литературы, в том числе романов Достоевского, Толстого, с точки зрения «общественного мнения» той эпохи.

Итак, с одной стороны, в искусстве налицо талантливые люди (в отдельных, исключительных случаях талант даже может быть равномощен гениальности), чей дар вовсе не очевиден для мира и может быть не очевиден для него чрезвычайно долго. Как один из вариантов, — до бесконечности. С другой стороны, в нем наблюдается и объективное присутствие дутых, порой совершенно ничтожных самих по себе фигур. Иногда фигур среднего или даже значительного дарования, но не абсолютного, которые в центрифуге «общественного мнения» раздуваются подчас столь неимоверно, что превращаются уже в гениев областного, национального или даже мирового порядков.

В чем причина, в чем природа в обоих этих случаях общественного обмана и самообмана? Почему лжегений, порой нам милее, ближе натурального гения?

Гений еще с доантичных времен знал одну цель — катарсис, очищение, высокое напряжение души. Лжегений знает другую цель — облегчение, предельное снижение напряжения, развлекательность, эпатаж, погружение души в пустоту.

Гигантское значение получили ныне средства массовой коммуникации (сфера управления и распространения культуры). У людей, имеющих доступ к этим средствам и способных манипулировать ими, есть все возможности «лепить» любых идолов в кратчайший срок. Повысилась значимость данной прослойки людей. Кроме того, доминирующей ныне стала и сфера «потребления» искусства, возросла роль аудитории. Налицо, например, динамизм, активность, даже некоторая агрессивность современной молодежной аудитории, с ненасытной жадностью потребляющей один вокально-инструментальный ансамбль за другим. Где ей в бешеной гонке за короткой модой, в этой «обжираловке» отличить истинное от неистинного, художника от самозванца? Плохое к тому же — это давно подмеченный закон — всегда легче понять и принять. Ему легче уподобиться.

Значение сфер «управления», «распространения» и «потребления» таким образом резко возросло, сфера же собственно творчества, т. е. «производства» культуры, в общем балансе, стала меньше. И она все уменьшается подобно шагреневой коже. К тому же, и в этой последней сфере, наряду с созданием подлинной культуры в ее суперклассическом и классическом выражениях, стала во все больших масштабах «производиться» акультура или даже антикультура.

Границы искусства, как и границы государств, требуют тщательной охраны. Но стоим ли мы часовыми на его границах?

Между тем все прекрасное, что создано гением каждого народа, все истинные ценности, произведенные мировым человеком на всем бесконечном пространстве его развития — в далеком ли прошлом, в настоящем ли — должны неотъемлемой частицей входить в современную культуру. Принадлежать каждой национальной культуре и культуре мира в целом.

Все богатство объективного предметного мира содержится, конечно, не во всяком субъективном «я». Практически налицо весьма сложная иерархия уровней тождества.

Для художника аклассического уровня весь мир как бы сокращен. Масштабом измерения здесь служит эгоистическое, индивидуальное существование человека — существование в «малом» времени и в «малом» пространстве. Человек, которого описывает художник-аклассик, чаще всего человек единичный, внесословный, внеклассовый, в широком смысле — внесоциальный.

Классическое искусство, как известно, не пренебрегая вниманием к типу человека, живущего в «микромире», главным объектом своего внимания имеет уже человека, обитающего в «большом», историческом времени и в «большом» пространстве. Поле исследования художника-классика, таким образом, «макромир» человеческого бытия, характеризуемый национальными, классовыми, словом, историческими, социально обусловленными признаками.

Каков же с этой точки зрения мир суперклассика или гения? Его объектами художественного исследования являются и «микромир», и «макромир», но еще — и главным образом — «мегамир» человека.

Гений рассматривает мирового человека уже на фоне «глобального» времени и «глобального» пространства, и, естественно, зрение у него имеет глубокие интерклассовые и интернациональные особенности. Он как бы полностью выходит из плена частной или какой-либо групповой субъективности (сословной, национальной, классовой), и его субъективный мир по мощи и силе становится словно равным бесконечному объективному миру. В гении мы, таким образом, видим как бы полное тождество, полное слияние его мышления и всеобщего бытия.

Именно в его деятельности любой творческий акт мысли, ощущения, восприятия, представления есть уже как бы совместное произведение природы и мирового человека в его сущности. Суперклассик или гений не есть уже только субъект, не есть некий, условно говоря, большой или чрезвычайно развитый талант. Он нечто большее любого субъекта, являя собой одно неразрывное единое целое с объектом, т. е. с конечно-бесконечным миром.

Глобальное «время-пространство», в котором живет суперклассик, которое он осваивает своей мыслью, чувством, своим универсальным творчеством, имеет двойственную природу: оно и смертно в своих фрагментах, и бессмертно как целое. И преходяще, и вечно. И конечно, и безгранично.

Аклассические и классические представления теряют свое значение у входа в этот неэвклидов мир. В него может войти, видимо, только творец-художник, чьи творческие силы могут быть уподоблены мощным контрастным силам самой природы.

Сделаю отступление.

Действуя на глаз различными внешними раздражителями: пучком света, электричеством, механическим воздействием, можно получить, как известно, один и тот же эффект светового ощущения. Этот же эффект достигается и при возбуждении коры головного мозга.

Многочисленные эксперименты в области психохирургии показывают, что центральные отделы мозга возбуждаются не только при воздействии внешних раздражителей на органы чувств, но и при прямом влиянии на мозг электрического тока или слабого раствора кислоты. И в этих случаях у человека возникают сложные психические образования в форме целостных представлений.

Так при раздражении корковых отделов зрительного анализатора появляются четкие зрительные предметные образы. Человек «видит» реальные предметы, людей, какие-то события. При воздействии на слуховой центр возникают акустические образы. Человек «слышит» как отдельные звуки, слова, так и целые фразы.

О чем говорят эти факты? Имеют ли они какое-либо философское трактование?

В самом деле, целостные восприятия и представления могут, оказывается, быть переданы в мозг как от внешних физических объектов через органы чувств, так, выходит, и порождаться непосредственно как бы самим мозгом, исходить из внутреннего субъективного «я».

Но не обладает ли в таком случае частное субъективное «я» человека теми же атрибутами и свойствами, что и бесконечный объективный физический мир?

Я размышляю на эту тему, и мне приходят в голову мысли уже совершенно фантастические. Возможно, бесконечный внешний мир, который находится вне меня в развернутом, полном, непредсказуемом многообразии и который я так ясно вижу, ощущаю, осязаю и слышу, одновременно в сжатом, свернутом состоянии находится и во мне?

Какой характер носят зрительные и слуховые представления, возникающие при раздражении корковых отделов мозга? Нам думается, что апостериорный, «послеопытный», но, возможно, и априорный, «дочувственный», «доопытный»?

Идея бесконечного, всеохватывающего субъекта, равного бесконечному объекту, тождественного с ним, находит свой адекватный логический образ в образе точки. В ней в сжатом, свернутом состоянии находится круг и треугольник, и шар, и бесконечная прямая линия, то есть самые разные фигуры одного, двух, трех измерений. Если взглянуть более обобщенно, в точке можно найти фигуры не только эвклидового, но и неэвклидового мира, то есть фигуры совершенно непредставимых измерений.

Иными словами, эта всеохватывающая, тождественная с миром, равно как и с каждой отдельной малой его частью, точка все имеет внутри себя, поскольку все вещи «вжаты» в нее, и в то же время все имеет вне себя, то есть как бы равна бесконечному объективному миру, находящемуся вне ее.

Таким же бесконечным числом является, например, единица. На это ее свойство обратил внимание еще Галилей.

«В самом деле мы находим в ней условия и необходимые признаки, которым должно удовлетворять бесконечно большое число, поскольку она содержит в себе столько квадратов, столько кубов, сколько чисел есть вообще. Единица является и квадратом, и кубом, и квадратом квадрата; точно так же и квадраты, и кубы и т. п. не имеют никакой существенной особенности, которая не принадлежала бы единице... Отсюда заключаем, что нет другого бесконечного числа, кроме единицы»[87].

Чувствую, читатель-гуманитарий вправе ужаснуться: бог мой, куда мы полезли — какие-то «единицы»: «подкорка», «точка»... Зачем?

Для аналогии. Для того, чтобы мысль стала более осязаемой.

Подобно тому, как в точке круг тождествен шару или прямой линии, и подобно тому, как в единице квадрат квадрата тождествен кубу, так, возможно, и человек, некое субъектное «я», находящееся в объективном мире, несет в себе (по крайней мере, в своей идее, или если быть еще точнее — в идеале, в гении) такое же единство, такое же органическое внутреннее тождество объективного и субъективного?

Произведение искусства, как и любой другой акт творчества, возникает при контакте субъекта и объекта, в процессе их тесного соавторства, их взаимодействия.

Это совместное, общее произведение субъекта и объекта, и залогом тому — признаки обеих этих реальностей, объективной и субъективной, содержащиеся в каждом истинном произведении. Но дело в том — к этой мысли я прихожу опять, — что эти реальности, с одной стороны, вроде бы полярные по отношению друг к другу, как реальности-антиподы — и не только на взгляд холодного, анализирующего рассудка, — на самом деле, возможно, полностью идентичны друг другу. Сродственны и взаимотождественны. А художник-творец — я имею в виду прежде всего гения — есть, вероятно, наглядное воплощение этой чрезвычайной сродственности бытия и мышления.

Рассмотрим снова все посылки.

Первая: чувственные восприятия и представления возникают как от внешних раздражителей, так и порождаются раздражением внутреннего субъективного «я».

Вторая посылка: внешний объективный мир и одна из бесчисленных малых частиц этого мира, субъективное «я», возможно, тождественны друг другу, содержатся друг в друге.

Третья посылка: произведение искусства, как и любой акт творчества, есть не только отражение объекта в субъекте, как считают, скажем, сторонники «натуралистического воспроизведения действительности», или, напротив, моделирование субъектом объекта, за что ратуют допустим, адепты «модернистского своеволия»; возможна и третья точка зрения на произведение искусства, а именно как на воплощение единства объекта-субъекта. Как на некое единое объектно-субъектное целое.

И в произведениях гения это единство, возможно, достигает последних мыслимых пределов, а объектно-субъектное целое — максимально возможных, вероятностных масштабов.

Гений, наверное, подобен неэвклидовой точке или некоей иррациональной единице, всеохватывающей, всепроникающей, всетождественной...

Вся мировая история есть своего рода пульсация, постоянная смена ритмов: состояния распада и цементирования последовательно сменяют друг друга в истории человечества.

Эпохам цементирования сопутствует появление религий и мировых политических учений, эпохам распада — дух отдельности, расслоение общества по национальным, классовым, сектантским признакам, умаление силы и влияния общих системных объединяющих учений. Мы наблюдаем в мировой истории как бы явления своеобразного притяжения и отталкивания. Телесная плоть и дух мирового человечества словно пульсируют в каком-то специфическом ритме; периодически центростремительные, стягивающие человечество в один узел силы сменяются центробежными силами, разрывающими его на части. И все это великое действие длится бесконечно. В сменах ритмов, переменах знака, в обновлении сил человечество словно получает толчки для развития. Умирая, оно снова тут же рождается в новом качестве. Рождаясь, отбрасывает свои прежние, «умершие» состояния.

Наверное, и ближний космос, и бесконечная мегагалактическая вселенная руководствуются такими же законами: состояние сжатия сменяется состоянием расширения, и наоборот. В эпохи синтеза растет, собирается некое целое, затем в миг своего высшего развития оно распадается. И вновь начинается синтезирование уже на какой-то новой основе. Почему момент высшего расцвета есть одновременно и начальный миг распада? У образовавшегося целого нет больше возможностей для развития, и миг его торжества есть вместе с тем его смерть. Начинается расчленение целого, наступает ступень развития аналитическая, проходящая под знаком полного описания, инвентаризации мира, дробления видов человеческой деятельности, ее специализации. Эта ступень также необходима для развития и совершенствования, и когда прекращает действовать последний импульс, толкающий к расчленению, дробности, распаду, анализу, начинается обратное движение, проходящее уже под знаком «собирания» мира.

Мир, я думаю, можно уподобить яблоку.

Все существующее отдельно — вода, солнце, земные соли, ветер — собирается вместе, синтезируется, превращается в плод. Весь окружающий мир (соли, солнце, вода) находится в плоде в преображенном виде, в каком-то новом сочетании. Но вот жизнь не выдерживает последнего толчка напряжения, и яблоко падает на землю, начинается распад целого на компоненты, происходит разрушение тела на отдельные части. Снова целое уходит в тот космос, из которого оно возникло: испаряется, высыхает, гниет, распадается. Остаются семена, и в них — новая жизнь, завязь нового синтеза.

Какие-то общие законы, вероятно, управляют движением и развитием и яблока, и народов, и культур, и галактических систем.

Это закон вечно пульсирующей жизни — смерти, рождения — гибели. Ничто не исчезает бесследно. Количество материи остается постоянным, но идет бесконечный процесс ее преобразования. Новое яблоко не полностью тождественно бывшему, но в чем-то подобно ему. И в этом, наверное, заключена причина постоянства процесса жизни — смерти и возможность непрерывного обновления мира. И, вероятно, гении — стихийно ли, сознательно ли — нащупывают своим творчеством (научным, этическим, художественным) основы бытия, какие-то вечные глобальные законы, управляющие миром. В этом плане их глаз — это «божий» глаз, т. е. глаз самой природы, глаз всего человеческого рода.

Если человек, живущий в микромире, ощущает себя «государством в самом себе», а его эгоизм ограничивается телесными, узколичными интересами, нуждами, если человек макромира ощущает себя принадлежащим к какой-то одной эпохе, одной нации или классу, то гений, суперклассик — обитатель мегамира.

Все значения прежних эпох живут в нем живой напряженной жизнью в сплаве со значениями последней эпохи. Он посол и полномочный представитель всех наций и сословий, и всех времен и культур. Само человечество в своем прошлом, настоящем и будущем развитии словно соединяется в единой ослепительной вспышке и, породив гения, проникает через него, через его «божий» глаз к тайнам своего назначения и смысла.

Дух количества, дух отдельности противопоказан гению. Его наполняет дух синтеза.

Художника аклассического круга питает обычно микросреда, окружающая его. Движения большого времени передать он не в состоянии. Творец-классик приписан обычно к какой-то крупной эпохе и культуре — уходящей либо наступающей. Эта культура мощным потоком входит в него и овеществляется, закрепляется в его творениях. Когда та или иная эпоха стабилизируется, она становится односторонней. Другой, противоположный поток культуры, противоположный принцип мышления находятся в эти периоды в тлеющем, свернутом виде, и творец-классик даже при феноменальных художественных способностях не может уловить импульсов, поступающих с «обратной стороны» жизни. Питающая почва его духа принадлежит всегда только этой стороне, этой культуре, аналитической либо синтетической; но в любом случае она, несмотря на свою гигантскую широту, все-таки однородна, однообразна. В ней нет каких-то важных компонентов. И, естественно, не переходят эти важные компоненты и в творчество художника-классика. Иное дело — суперклассик или гений, стоящий своими ногами обычно сразу на обеих эпохах (Сократ, Платон, Шекспир, Пушкин, Достоевский). Разные культуры, уходящая и наступающая, принципиально разные способы мышления, аналитический и синтетический, одновременно питают его «я», океанами вливаются в него и, смешавшись, становятся сутью его творчества. Если художник-классик обычно свидетель и летописец каких-то одних, так или иначе стабилизированных эпох, то гений всегда, в любые времена, выступает уже в роли летописца глобальных ломок и перестроек человеческого бытия, летописца, свидетельствующего всякий раз о той и этой сторонах мира. В его творениях жизнь и смерть сплавлены воедино, разрушение есть вместе с тем оборотная сторона созидания. Его дух контрастен и одновременно свободно обнимает все противоположности любого момента. Он и единичен, и всеобщ. И конечен, и бесконечен. И поэтому он всегда и эпитафия прошлому, и великая надежда будущему.

С чем уподобить его? С таким бесконечным числом, как единица? С таким парадоксальным пространством, как точка, содержащая в себе неэвклидову вселенную?

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время...»

Эти слова принадлежат Достоевскому, одному из редких бесконечных людей. Если всякий человек есть тайна, то тайна гения, наверное, особенно непостижима.