Он стоял у кинотеатра, прислонясь к стене; его шатало. Все вокруг было каким-то мягким, ватным, перед глазами текли лица людей. Потом из толпы вынырнула женщина, показала билеты. Он глянул на нее, не узнавая. Кто она такая? Да не все ли равно, кто. Неделю назад познакомился случайно.

В кино идти было еще рано — билеты на самый поздний сеанс. Он побрел безвольно по улице: томила, наваливалась зверем всегдашняя скука. А потом уж и помнил слабо, что было. Бутылка красного вина, раздобытая на рынке. Какие-то парни в сквере, Валькины знакомые, которым пожимал руки. Стакана не было, и вино пили из горлышка. Потом в глазах затуманилось, возникло чье-то широкое старое лицо. Человек брел с вокзала на базар, а может, и наоборот, с базара на вокзал — не все ли равно?

Попросил:

— Закурить дай, старый.

Увидел мосластые руки, копошащиеся в пачке. Терпеливо ждал. Вдруг кто-то из парней, стоявших сзади, бросил:

— Да врежь ты этому охламону. Копается, морда!

И — со всей силой врезал. Кулаком по лицу. Увидел, как Валька расстегивала ремешочек часов, что желтели на руке у старика. Кто-то засмеялся:

— Пьяная же, дура, потеряешь.

Отобрал часы, сунул себе в карман. Протрезвление наступило, когда показался милицейский «уазик». В эту-то минуту ясности швырнул украдкой часы на дорогу. Потом была обыкновенная комната с канцелярским столом. Резал глаза свет. Дрожало в пальцах перо. И приходил страх.

А через три дня пожилой человек, которого он ударил и ограбил, плотник из какой-то ремконторы, и он, Юрий Качалин, встретились снова — на очной ставке в кабинете следователя.

Я листаю протокол допроса.

Стереотипный бесстрастный вопрос следователя:

— Скажите, Качалин, как долго вы знаете сидящего напротив вас человека, имеете ли к нему личный счет и что произошло между вами?

— В первый раз я его увидел в тот день. До того дня не знал.

Следователь, человек прежде мне незнакомый, с лобастым лицом, пояснял мне:

— Дело, знаете ли, заурядное, самое банальное.

Да, банальней некуда. Для моего нового знакомого оно не представляло никакого, даже малейшего профессионального интереса. Но меня в этой банальной истории, помню, заинтриговал другой сюжет — нравственный. И вот я в одном из кабинетов следственного изолятора. Стол, два стула, деревянная скамья со спинкой. Рядом бритый наголо парень с большими руками. Кстати, внешне довольно приятный.

Он рассказывал о себе и о том, что случилось. Рассказывал с полным доверием ко мне — многословно, открыто, вспоминая какие-то порой совершенно ненужные подробности своей жизни.

Да и обычная, вроде бы, была эта жизнь. И вызывало любопытство в этой его жизни не фабула эпизода с ограблением — действительно, обыкновенное уголовное дело, — любопытным был путь, которым шел человек к этому эпизоду, любопытной была его всегдашняя готовность быть «всяким».

Работа на заводе, служба в армии. Оттуда вернулся с сиявшим на груди знаком «Отличника». Служил хорошо. Требовалось, и — служил. Снова работа на заводе. Занялся спортом, поступил в техникум... Но пьянка, сначала когда выпадет случай, потом чаще, чаще. И уже определенного сорта знакомые... И настала минута, когда поднял на незнакомого человека руку, взял чужие часы. Вполне вероятно, что эти часы ему были не нужны и взял он их «просто так», не отдавая себе отчета, как говорил он позже. Может быть, и верно, что не хотелось бить человека, но «уж так», подвернулось чье-то лицо под руку. Возможно, что желание избить и ограбить старика и не было еще осознанным в ту минуту желанием. Возможно, что желание это могло вовсе и не возникнуть...

— За что я ударил? — удивленно переспрашивал он меня. — Не знаю. Честное слово, не знаю, почему ударил. Подзюзюкнул сзади кто-то: «Вмажь ему». Ну, я и вмазал. Я не знаю!

Он был искренним. Он действительно не знал.

И это было, как мне показалось, самым любопытным в его истории.

А вот другое такое же банальное дело. Вся разница, что в данном случае ответственность должны были нести пятеро подростков.

Следователь районной прокуратуры говорил с усмешкой:

— Симпатичные парни.

Да, верно, парни, как парни. Ухарство и «геройство» на темных улицах (еще бы — не один, и даже не двое, не трое... есть перед кем «повыделываться», «попредставляться»), а затем предельная косноязычная откровенность на допросах. Я знакомился с протоколами их допросов, и надо сказать, они перезакладывали друг друга с потрохами. «Герои», попав в милицию, превращались в свою противоположность.

Серия блиц-интервью:

— Почти каждый вечер драка. Бутылка не проблема. Иногда думал: «Зачем мне все это?» К хорошему такая жизнь не приведет, ясно. Порой говорили об этом. Но что делать, как избавиться друг от друга, никто не знал.

— Без соответствующих штанов и фирменных маек ты не человек. И если кто-то не знает состава модного ансамбля, что он за человек? Почему так? А почему девушка, не знающая еще, что такое своя семья, готова пойти с первым «фирменным» мальчиком? Важна обертка, упаковка. Без упаковки ты теряешь «лицо».

— Я сам не могу объяснить, как случилось это. Шел парень. По улице. В зимнем пальто, шапке, в обычных брюках. Навстречу мы. Парень, видно, не приглянулся. Ну, началось: «Что, деловой, да? Ушанку надел? Давай разберемся...» Разобрались. Со всеми вытекающими последствиями. Я был в «кайфе». Остальное все вышло само собой.

— Дело в том, что мы стадо. Нас нет. Я четыре месяца пролежал в постели, и никто из них ни разу ко мне не пришел. Почему? Потому что меня не было! Мы пытаемся выделиться из общей массы, из общего стада, но создаем свое стадо. И из него не выйти! Почему? Очень просто. Боишься насмешек, придирок, а то и побоев прежних друзей. Волей-неволей начинаешь добывать деньги, перепродавать дефицит. На дискотеках таких называют «королями». Им завидуют, восхищаются. Но на самом деле их тоже нет.

— Одеваться, как все, думать, как все, а потом пенсионером сидеть на лавочке у подъезда? Я не хотел быть, как все, но куда от этого уйдешь? Да и быть, как все, легче...

Один и тот же в общем-то звук, одна и та же психологическая тональность.

«Нет человека, который был бы, как остров, сам по себе», — так сказал английский поэт XVI века Джон Донн. Да, только что родившийся человек приходит всегда в готовый мир. Волны омывают остров бытия всегда. С рождения. С пеленок. Волны исторических и локальных событий, волны чужих мнений и характеров, общих и конкретных ситуаций. Они обкатывают человека, как голыш, шлифуют его.

Человек находится одновременно во многих общностях. Он чей-то сын или отец. Он сотрудник института или член какой-то бригады. Он гражданин своей страны и гражданин мира. А кроме того, член той или иной общественной организации. Свой человек в какой-то компании. Наконец, чей-то приятель, друг.

Каждая из этих общностей, большая и малая, влияет на его поведение, своим одобрением или осуждением направляет человека в свое русло.

Все эти влияния словно напряжение магнитного поля, устанавливающие меня, человека, по отношению к миру в каких-то определенных направлениях. Если я сложился, если состоялся как личность, то какими бы ни были волны, набегающие на остров моей жизни, мои отношения с миром будут вполне ясными и четкими. Независимо — ни от погоды в мире, ни от микроклимата, царящего в тех или иных общностях, где я живу. Ведь помимо волн, набегающих на остров, есть и сам остров, есть и некая постоянная константа, именуемая душой человека, его внутренним «я». И это маленькое внутреннее «я» не такая же незаметная величина, напротив, она способна создать равновесие сил и, даже больше того, стать величиной, в какой-то мере определяющей погоду и в мире, и в любом его фрагменте.

Но если во мне нет этой постоянной константы, если моя душа мягка и текуча, как воск, из которого можно лепить какой угодно образ, если мое половинчатое внутреннее «я» находится на распутье, как бы в некотором оцепенелом раздумье, и ждет только толчка извне, если я лишь слепок с матрицы социального или любого асоциального организма, и для меня нет ничего дорогого в мире, а дороги только моя телесность, мое чисто физическое существование, то я — подданный всех религий и всех верований, всех политических и аполитических систем.

Я готов откликнуться и откликаюсь на все, что угодно. Я служу всему. Я могу «примкнуть» к добру, но равно и ко злу. Для меня нет особой разницы между этими понятиями.

Хорошо работают рядом, и я, примыкающий, буду работать. И даже стараться. Пьют рядом водку, и я буду хлестать ее. Нужно кровь свою отдать, подвиг нужен? Отдам! Нужно чужую кровь пустить, чужую пролить? Пролью! Хвалят кого-то сверх меры необычайно, и я возношу. Клянут, и я кляну. Крестят, наконец, лоб рядом, встают на колени, и я, я первый на колени брошусь!

Ибо я — примыкающий гражданин мира! Я вне сословий, вне классов. Я принадлежу всему, и все принадлежит мне.

Личность здесь стерлась, она здесь уничтожается, растворяется. А мне и не нужно никакой вашей «личности», словно бы говорит такой человек, мне нужно только, чтобы я жил. А с «личностью» или без — разницы нет. Да, я та самая знаменитая «чистая доска», продолжает он, на которой без особых усилий выдавливаются любые слова, мнения, взгляды. «Чистая доска», на которой могут быть выведены знаки любого достоинства — и добра, и зла, и веры, и безверия. На которой одни знаки могут легко заменяться другими. В зависимости от конкретной ситуации.

Признаюсь, мне стало немного не по себе, когда следователь оставил меня наедине с Качалиным, и разговор у нас пошел еще более откровенный:

— Все-таки почему вы, именно вы, ударили этого человека? Он был вам совсем незнаком. Им мог быть я, кто угодно. Почему?

— Ну, я же говорю, сзади подзюзюкнул кто-то: «Врежь ему!»

— Хорошо. Через год, два, три, — не знаю, какой мерой платы удовлетворится суд, — вы снова выйдете на волю. И опять могут возникнуть обстоятельства...

— Нет, я не буду!

— Ну, а если кто-то попросит? — наступал я. — Заставит?

Качалин молчал.

— Прикажет! Так сложатся обстоятельства. Предположим, незнакомым случайным человеком окажусь я. Да что я! У вас есть брат?

— Есть.

— Вот! Это будет ваш брат. А сзади кто-то будет кричат вам в ухо: «Врежь ему, врежь!»

— Не знаю.

— Вы даже не будете видеть того, кто кричит, но вы будете слышать только одно: «Врежь!»

— Я не знаю! Я, как все... Я ни в чем не виноват! — вдруг закричал он. — Я всегда, как все!

На меня смотрел симпатичный голубоглазый молодой человек...

Речь в этом эссе не о Качалине. Сам по себе он не настолько уж интересен. Речь о человеке, постоянно идущем на какие-то сделки и соглашения с микрообстоятельствами жизни, окружающими его. О человеке, у которого отсутствует «внутренняя идея», который готов быть «всем» и «всяким».

Вот воображаемый диалог такого человека с совестью.

— Ты должен жить согласно идеалам! — говорит она ему.

— Я живу, согласуясь с теми обстоятельствами, которыми обусловлены мои действия, — отвечает он.

— Но ты не должен приспосабливаться к этим обстоятельствам! Ты можешь жить согласно идее, которая никем и ничем не обусловлена, потому что свободна, — требует она.

— А как я выйду из рамок обстоятельств? Я не могу поступать как-то иначе, чем того требуют внешние обстоятельства, — отвечает он.

— Ты не хочешь?

— Я не могу...

Любопытнейшее письмо одного паренька из Златоуста опубликовал в начале 1983 года в «Советской России» известный публицист-международник Эрнст Генри. «...Вот уже несколько лет я мечтаю стать революционером, — писал парень. — Нет, революционер — это слишком громкое слово для этого случая. Просто я готов с оружием в руках сражаться там, где это сейчас необходимо... А началось все с уроков истории в школе. История всегда представлялась непрерывной цепью мятежей, восстаний, революций, а имена штурмовавших небо запоминались лучше, чем имена королей и министров, казнивших их. Но революционеры были для меня людьми прошлого. Все изменилось, когда я узнал историю Че Гевары. Оказалось, что борьба не прекращается ни на минуту, и в этой борьбе не существует государственных границ. Я стал читать статьи Ленина по баррикадной тактике... занялся стрельбой. Но все это было полуигрой. Понимая, что моя мечта нереальна, я продолжал жить этой раздвоенной жизнью. У меня все хорошо. Но я готов оставить все и поехать. Правда, теперь я точно знаю, куда. В Палестине, в движении сопротивления сражаются добровольцы не только из афро-азиатских стран, но и из европейских. ПДС понесла большие потери в последних боях... И вот оказалось, что решить вопрос «куда?» намного легче, чем получить ответ на вопрос «как?»

Под этим письмом стояла подпись — Н. Дружинин.

Я списался с Эрнстом Генри, чтобы узнать его адрес. Дело в том, что в столе у меня уже три года лежал недописанный роман именно о таком типе человека. О человеке, который в качестве частного лица хочет отдать себя общему делу. И ищет пути к нему. Для меня это была встреча с реально существующим двойником собственного персонажа.

Внимательно, пристально вглядывался я в этот анти-качалинский тип человека.

Из письма Николая Дружинина ко мне: «...Вы просите написать об эволюции всех этих идей во мне? Эволюция, как я понимаю, это развитие от простого к сложному. Так вот, эволюции как таковой не было. Мне кажется, что родилось это внезапно, хотя и копилось долго. Причина всему, конечно, книги. Вы заметили, что к книгам относятся с двух крайне противоположных точек? С одной стороны, книги — «учителя жизни», с другой, книжная мудрость — что-то оторванное от реальности. Вначале, конечно, были книги. В книгах писалось о Спартаке, о Робине Гуде, о Яне Жижке, о Котовском. Так возникала и укреплялась мысль о том, что брать в руки оружие для защиты бедных и униженных — чистое, благородное дело. Потом была Испания. О ней думают, наверное, все, для кого боевой интернационализм не просто затасканное донельзя слово из утомительных речей и докладов. Потом было много разных других книг и героев. Каша в голове стояла невообразимая: и народовольцы, и Огюст Бланки, и неукротимые гереро, и готтентоты. До сих пор не могу понять, как в XIX веке можно было от скуки гибнуть хорошим людям?

Однажды я прочитал рассказ Грина. Жил в уездном городке мелкий чиновник. Жил не хуже и не лучше других. И как-то в журнале он увидел картинку: погонщики скота в Кордильерах. Он бросил все, но добрался до Южной Америки. И был счастлив, что осуществил задуманное. Попытаться вырваться из круга, взять судьбу за рога — это должен, наверное, сделать каждый? Не знаю, как пришло, но пришло относительно серьезное увлечение политикой. Цель мою в настоящее время можно сформулировать так: противостоять силе, которую Эрнст Генри называет «профессиональным антикоммунизмом». Противостоять, конечно, можно по-разному. Стать журналистом, политическим деятелем или дипломатом я не смогу, так, может быть, буду просто хорошим солдатом? Послав письмо Э. Генри, я не рассчитывал на газетную публикацию. Надо было посоветоваться, что-то выбрать между небом и землей... И вдруг стали приходить письма со всей страны. Что я мог ответить ребятам? Ведь кое-кто понял меня и так: мол, убегаю от трудностей жизни в страну грез. Нет, жизни я не боюсь и для своего возраста знаю ее, думаю, неплохо, даже очень неплохо. Вообще у меня странное отношение к жизни — какой-то романтический реализм... Так вот, не от жизни я бегу. Наоборот, я как раз хочу жить. Только не хочу одного: как все, спокойно, размеренно, от звонка до звонка проживать время в «тихом счастье», или подобии его. Пусть будет и тепло, пусть будет и уют, но лишь после бури...»

Рассказывая о Качалине, я пытался набросать портрет человека как бы одного измерения. Человека, не знающего, да и не ищущего выхода из мира частного в мир всеобщего.

Таким — одномерным, примыкающим равно к добру и ко злу, готовым «без разбора всё слушать, все смотреть, всячески одеваться, всем наесться, все купить и все продать», — это слова Герцена — человек бывает.

Но человек бывает и другим. Живущим в мире общего, когда личные цели, личный эгоизм (я употребляю это слово, ибо оно вполне применимо при описании различных типологий человека) помножены уже на интерес социальный, классовый, а в идеале — на общечеловеческий.

Если одномерный человек, примыкающий ко всему и вся, есть всегда подданный микроситуаций, каких-то микромиров, если он, переходя из одной ситуации в другую, меняет и свое лицо, и свои убеждения, если он в каждом сегменте действительности всегда иной, чем в предыдущем, рождаясь как бы заново, чтобы тут же умереть и вновь родиться уже в другом обличии, то человек второго типа опирается уже не на микромиры, не на маленькую эгоистическую выгоду. Опорой его духа служат более крупные фрагменты действительности. Вся его практическая деятельность, вся его духовная жизнь определяется идеей более крупного и масштабного порядка.

Читая письма Николая Дружинина, в общем-то сверстника Качалина, ясно видишь, что тут перед нами предстает не столько другой человек, сколько уже совершенно другой тип человека. Здесь другие краски и совсем другой рисунок духа.

Мы вообразили диалог человека качалинского типа с совестью. Можно представить и разговор человека дружининского типа с жизнью.

— Ты должен жить согласно тем обстоятельствам, которые я предлагаю, — говорит она ему.

— Я живу, согласуясь с той внутренней идеей, которая рождена обстоятельствами, но вовсе не подчинена им, — отвечает он.

— Но ты не должен подпадать под власть пустых химер и иллюзий! Ты можешь жить только согласно обстоятельствам, которые обуславливают и предрешают все действия человека!

— Но я ищу в жизни не химеры, а смысл бытия. И я не могу поступать иначе, чем того требует идея, которую я нашел.

— Ты не хочешь?

— Я не могу.

Не знаю, как сложатся в дальнейшем судьбы Качалина и Дружинина. Будет ли Качалин всегда верен «требованиям момента», или вдруг в один из дней душа его возмутится, восстанет, и он неожиданно увидит, что есть и небо над головой?

Не знаю, будет ли до конца верен своей внутренней идее и Дружинин, найдет ли он пути к ее реализации или жизнь своим обыденным, но мощным течением снесет все мосты, которые возводила его душа в надежде сделать цель достижимой?

Но не о них только конкретно веду я разговор. Разве те пути, которые на сегодняшний день выбрали они, не наши, не мои пути тоже?

Человек — арена борьбы. Он не состояние, а процесс.

Куда направлен этот процесс? Вот что надо понять.

Человек часто размышляет над тем, кем ему быть? Об этом мы часто пишем, говорим. Этот вопрос ежегодно мучительно встает перед миллионами молодых людей. Выбор пути... Но о другом выборе пути, основном, главном — не профессиональном, а нравственном — мы размышляем значительно реже.

Каким мне быть? Как жить?

Жить согласно внутренней идее или внешним обстоятельствам? Если согласно идее, то какой идее? Идеи могут быть разными.

А если согласно обстоятельствам, то каким обстоятельствам? Всяким, любым?

Здесь множество вопросов, и в каждом из них много тонкостей и ловушек, жизнь же не прощает человеку неправильного ответа. Но, с другой стороны, где она, истина в последней инстанции, где этот правильный ответ?

Каждый поступок, а шире — дело, деяние человека, направленное либо во зло, либо к добру, — всегда слагаемое комплекса причин и условий. Но центральной проблемой, я убежден, является все же проблема личности самого человека. Кто ты, человек? В чем твое призвание? Твоя роль в жизни? Способен ли ты подняться над ходом событий, оказаться сильнее сложившихся обстоятельств или от тебя ничего не зависит, и ты лишь глина, воск, слепок чьей-то чужой формы? Иными словами, победитель ли ты, человек, или червь ползающий?

Каждый собственной жизнью отвечает на этот последний вопрос. Отвечает на него — и цена, как это выяснилось В ХХ веке, тоже жизнь — и все человечество в целом. Это естественно, ибо жизнь — это бой, тысячекилометровый путь испытаний нашего духа на прочность, на излом. Она — постоянное становление, и каждый миг этого становления — сражение, определение себя. Есть ли в тебе сила для победы?

Кто я, человек? Кто ты, прохожий? Ты, читающий, работающий, смотрящий, идущий, воюющий, летящий?

Каждое человеческое поражение, кого бы оно ни коснулось конкретно, умаляет меня. Делает и меня мельче, ничтожнее, бессильнее.

И так же любая победа человеческого начала растит и мне крылья, делает и меня непобедимым.

Та или иная концепция человека, тот или иной взгляд на его сущность, — это тот или иной взгляд на мир, на его перспективы. Это тот или иной смысл, который дарит каждый человек жизни, которым он наполняет ее.

Любое действие человека, даже самое ничтожное, есть сейчас определенная политическая акция. Таковы условия «игры» человека в мировую жизнь на пороге III тысячелетия.

Пограничная линия, которая разделяет действующие в мире гигантские силы, — мира, жизни и гуманизма, с одной стороны, и силы антигуманизма, с другой, — проходит не только по границам тех или иных государств. Эта линия рассекает в первую очередь сердце каждого человека, своего рода точку пересечения добра и зла.

Каждый шаг современного человека политизирован, и нет в жизни не только нейтральных событий, но и нейтральных действий. Разве нейтральна бездарная работа или чье-то посредственное решение? Они наносят урон. Они отбрасывают человечество назад. Хотим мы этого или не хотим, отдаем себе отчет или не отдаем, но в каждую секунду своего бытия мы все — участники великой борьбы, которой ныне охвачен весь мир. Сотни крупных и мелких событий, заполняющих колонки газетных новостей, — это не отдельные фрагменты пестрой политической картины мировой жизни, а знаки мощных глобальных процессов, происходящих в ней. И арена этих процессов не только пространства земного шара, то есть внешнее пространство человека, но и внутреннее его пространство — космос его души.

Больше того, человеческая душа — сегодня, пожалуй, главное поле сражений.

Как жить? Роковой вопрос...