Это одно из определений сегодняшнего дня, данное поэтом[6].

Конечно, категорично и однозначно определить лицо переживаемой минуты — вещь невозможная. Да, наверное, и не нужная. Поэтому, не стремясь преодолеть личный характер мнений каждого на подобную тему, я лучше попытаюсь в своих размышлениях оттолкнуться от достаточно общих положений.

Да, «прогресса тяжелый пресс». Да, «искусственных кож искусственный треск». А что еще? Срезом каких социальных, экономических, политических процессов является нынешнее время? Куда ведет мировая тенденция развития жизни и где на этой бесконечной линии располагается та точка, которая являет собой сегодняшний день?

Без постановки этих вопросов невозможен мало-мальски серьезный разговор о жизни. Лишь проникая в суть происходящего, — а она обусловлена громадным историческим рядом бывшего, прошлого, минувшего — можно, наверное, отыскать ту систему отсчета, те критерии, с помощью которых только и можно дать более или менее истинную оценку тем или иным явлениям, отрешась при этом от вкусовщины, от субъективности и конъюнктуры момента, от прочих преходящих интересов.

В самом деле, что происходит ныне? Что такое, например, такие явления, как КамАЗ, Атоммаш? Колоссальная материальная энергия страны, сконцентрированная на маленьком клочке земли и давшая за чрезвычайно короткий срок ощутимый результат? Гигантские промышленные проекты конца ХХ века. Но какими заурядными, рядовыми покажутся эти проекты уже через несколько десятков лет!

Дело, наверное, не в масштабах. Часто вещи интересны не столько сами по себе, сколько тем, провозвестником каких процессов в будущем они являются. И вот в этом смысле эти промышленные проекты означают, конечно же, многое. Это первые ласточки качественного изменения, первые вехи или знаки начавшейся грандиозной революции в промышленности, которая охватывает ныне весь мир. В конце XVIII — начале XIX столетий человечество перешло очередной Рубикон — мануфактурно-ремесленный способ производства сменился фабрично-заводским. И как изменилось тогда лицо мира — экономическое, социальное, политическое! И как изменил свои черты лик культуры!

Сейчас, на рубеже ХХ и XXI веков, мы вступаем в не менее редкий и уникальный момент мировой истории.

Первые десятилетия XXI века будут, очевидно, годами постепенного перехода — но уже от машинно-заводского способа производства к комплексно-автоматизированным системам производства — к новому фундаментальному этапу развития человеческой цивилизации. А «за техническим переворотом», я цитирую в данном месте уже Ленина, «неизбежно последует и самая крупная ломка общественных отношений». Именно, в этом, наверное, суть научно-технической революции, она — предвестник грандиозных социальных изменений.

Кроме того, уже родилось, уже живет, а в ближайшие десятилетия выйдет на сцену всемирной истории в качестве полноправного действующего лица первое общее дитя человечества — думающая машина. Искусственный интеллект (не только «искусственный шелк и искусственный блеск») стал уже реальностью. Ныне по-другому звучит даже само понятие о машине. Еще, вроде бы, совсем недавно считалось, что машина — это искусственное устройство для замены и облегчения производственных функций человека. Теперь машина — искусственное устройство для замены и облегчения не только производственных, но и интеллектуальных функций человека.

Каким оно будет, это дитя? Как сложатся наши взаимоотношения с ним?

Как сложатся в глобальном масштабе взаимоотношения человеческого и искусственного Разума в целом? Какими будут наши взаимоотношения с космосом?

Человечеству, конечно же, не суждено быть прикованным к одной точке Вселенной и пребывать в одиночном заключении на одной планете, где оно будет вырождаться само и истощать ее ресурсы. И не находимся ли мы уже сейчас на самых первых стадиях перехода и к космическому этапу развития земной цивилизации?

Какие бы страхи апокалипсического характера ни мучили нашу консервативную душу, в какое бы непримиримое противоречие ни вставал опыт нашего сердца с поколением людей, которые родятся уже в новом мире, быть может, более живом, более одухотворенном и более населенном другими разумными цивилизациями, но этот переход человечества от существования в мире, ограниченном тонкой пленкой биосферы, к новому необъятному миру, к жизни в открытом космосе, этот глобальный разрыв пуповины, связывающей человека и его разум с материнской планетой, будет рано или поздно совершен. Иначе прошлое человечества станет единственным выбором, единственным вариантом и его будущего.

Таково содержание жизни человечества на пороге III тысячелетия в научно-техническом плане. А каково оно в плане духовном, социальном?

Угасают, теряют значение некогда великие мировые религии. Монотеизм — христианского или мусульманского типа, индуистской или буддистской разновидности, — тысячелетия назад одержавший победу над языческим многобожием древнего мира, сейчас подобно четырехликому мертвеющему сфинксу с ужасом и бессилием глядит в лицо нового властителя — то уже сам Человек, примеряющий на себя одежды Бога.

Мощный интегративный процесс все рельефнее прорисовывает в лице человечества новые черты. В мельнице времени медленно, но неуклонно перемалываются религии, прежние кастовые, расовые, национальные и классовые человеческие ограничения.

Мир постепенно, но все более ощутимо социализируется и коммунизируется.

Новая модель мира находила свои очертания еще в размышлениях Томаса Мора, мечтаниях Кампанеллы, она прошла сквозь наивный опыт фурьеризма и сенсимонизма, Гракха Бабефа и Парижской Коммуны; она обретала свой облик в формулах Маркса и Ленина, она выплеснулась, наконец, во вне драматическим восстанием масс в России в революциях 1905 и 1917 годов. Пройдя сквозь разнообразные, порой даже трагические испытания на прочность, переборов и сбросив с себя какие-то исторически закономерные, но преходящие формы, на рубеже III тысячелетия эта модель уже не просто мечта, во многом она — политическая реальность дня.

Этому интегративному процессу, все более объединяющему человечество, противостоят тоталитарные или тотализирующиеся системы разных мастей, в которых порой откровенно проглядывает и лик фашизма, какие бы окраски и маски он ни принимал. Налицо, словно последнее противостояние двух мировых принципов, двух тенденций развития жизни; за одной тенденцией — огромное прошлое, за другой — еще более огромное будущее. Революции в Португалии и Иране, Кубе, драматическое положение в Китае, чилийская трагедия, ближневосточный или центральноамериканский клубки событий, — я беру первые попавшиеся полярно направленные вещи, — и все это борьба, выбор. Трудный выбор миром своего ближайшего будущего. Родовые кровавые схватки, в которых рождается новая реальность III тысячелетия. Все это не отдельные разрозненные фрагменты пестрой политической картины мира, а единые знаки мощных глобальных процессов, идущих в нем.

Таковые новейшие — незнакомые и неизвестные прежде — великие сюжеты, которые предлагает человеку творимая нами и творящая нас действительность. В этом смысле наше время, быть может, более событийно, чем все предшествующие эпохи, да и силы, действующие в мире, стали гигантскими по мощи. По последствиям, по отражению на жизни каждого отдельного человека.

По силам ли человеку с его личным или групповым эгоизмом участие в этих новых сюжетах? Выдержит ли он ту историческую тяжесть, которую взваливает на его плечи по мере своего развития мир?

Не исчерпала ли прежде существовавшая модель человека всех своих социальных возможностей? А следовательно, и своих функций в мире?

Притчи ныне стали делом модным. Вот еще одна. О садовнике.

Однажды ученик Конфуция увидел садовника, который вылезал из колодца с ведром воды. Сначала из колодца показалось ведро, потом появилась голова, а потом и сам человек. Садовник был стар, доставать воду ему было нелегко, но тем не менее он и раз, и другой спускался по шаткой лестнице на дно колодца, чтобы самому зачерпнуть там воды.

Старику надо было полить свои грядки.

— Зачем ты туда лезешь? Разве трудно найти деревянный рычаг, передний конец которого легче, а другой тяжелее? Тогда тебе будет легко черпать воду! Такой колодец называется колодцем с журавлем, — ученик Конфуция, молодой монах, был даже раздосадован глупостью старика.

Но старый садовник был мудрецом.

— Я слышал, как мой учитель говорил, — сказал он, — что если человек пользуется машиной, то он все свои дела выполняет, как машина. У того, кто выполняет свои дела, как машина, образуется машинное сердце. Тот же, у кого в груди бьется машинное сердце, навсегда теряет чистую простоту.

Непритязательные притчи имеют порой емкий смысл.

Опасности, о которых думал, о которых уже догадывался садовник древнего мыслителя Чжуан-цзы, жившего еще в V веке до н. э., стали в наше время реальностью.

Во все века, в течение всей истории своего существования человек был участником великой трагедии незнания мира. Но где-то сейчас, по-видимому, наступает переломный момент. Человек вдруг обнаруживает себя действующим лицом новой и не менее великой драмы. Драмы знания.

Быть может, отсюда самой острой проблемой, рожденной новейшей эпохой, является проблема ответственности человека? И не столько даже перед прошлым и настоящим, сколько перед будущим. Снежный ком знаний становится все больше и больше. Порой рождается ощущение, что наука и производство развиваются уже сами по себе, совершенно спонтанно. Как весь этот процесс удержать в руках? Как не выпустить его из-под власти человеческого разума, воли? Как сделать, чтобы кривая развития цивилизации не обернулась своим острием против самой жизни как таковой?

Первая промышленная революция изменила лицо мира. Вторая научно-промышленная революция, которую мы называем научно-технической, изменит лицо мира еще резче.

«Технократы» заняты вроде бы решением сугубо технических проблем. Превратить какой-нибудь блок размером в чайник в такое же устройство размером в спичечную головку — конечно, в таком поиске для ума, склонного к инженерному мышлению, есть своя поэзия, свой полет. Но узкий арифметический ум функционера от науки или производства оказывается при этом гораздо глупее ума древнего садовника. Машинный ум такого человека, соединенный с узкоэгоистическим ведомственным интересом, часто не думает, больше того, не способен думать об элементарных последствиях...

Искусство уже давно подает сигнал опасности, которую таит в себе растущий в геометрической прогрессии и почти неуправляемый в своем развитии груз прикладных знаний, находящийся в руках у эгоистического человека, которому он уже не по силам.

Речь не о приостановке прогресса.

Напротив, об обращении к фундаментальнейшим категориям бытия, к основаниями знания. К переориентации прогресса в сторону человека и жизни вообще.

Куда идет мировая жизнь в целом? Какую модель будущего она вырабатывает в себе сейчас? Способен ли человек, носитель этой жизни, всегда оставаться выше продуктов своего творения? Выше себя, вчерашнего? И себя, сегодняшнего?

Нравственные силы человека должны быть не ниже уровня его знаний, как бы ни велик этот уровень не был, иначе... Иначе человечество не заметит, как превратится в самоубийцу, как нажмет на экологический или какой-либо другой курок, подводя тем самым роковую черту под собственным существованием.

Так что вопрос, по плечу ли мировому человеку решение современных глобальных проблем, не праздный.

Именно потому новый универсальный человек, наверное, и стучится в двери мира. Он нужен миру. Наступает его время.

Сколько мы кричали о человеке будущего! О новом человеке! Что ж, этот крик оправдан.

Наша душа не однородна.

Да, она одномерна и двухмерна. Но она и многомерна!

Какой слой души победит? Какой одержит верх?

Именно от исхода этой борьбы зависит, куда дальше двинется каток той же самой научно-технической революции — будет ли она стелить дорогу в будущее человеку или употребит этого самого человека в качестве щебенки, чтобы вымостить дорогу какому-нибудь кибернетическому гомункулюсу?

Исход ее предрешит всю дальнейшую судьбу земной цивилизации. Быть или не быть? Вопрос Гамлета. Но сейчас он касается судьбы не одного принца Датского — судьбы всего человечества.

Борьба двух принципов жизнеустройства, словно силовое магнитное поле, пронизавшая все пространство ХХ века, завершает историю II тысячелетия. Эта борьба намного шире узкоклассового конфликта, давшего ей первоначальный импульс и ее породившего. Сводить борьбу только к конфликту собственников и носителей власти и капитала с собственниками и носителями труда значит сужать проблему, превращать гору в мышь. Нет, на этот раз дело не в перемене декораций, не в том, что двухмерная человеческая душа лишь меняет свой знак. Да, этот момент есть. Но в этот раз речь идет и о большем, — не просто о низвержении одного господствовавшего раньше классового человека и воцарении на престоле мировой жизни другого классового человека с иной философией жизни. В этом смысле действительно многие революции прошлых эпох сводились лишь к перемене флага. Ныне же идет борьба многомерного человека с институтом собственничества как исторически полностью исчерпавшим себя явлением вообще. С одномерностью и двухмерностью человеческого существования в целом, какие бы лики и маски они на себя ни надевали.

Эпоха классовых и национальных обществ завершается, а это — выход всего человечества на горизонты совершенно иных измерений, на горизонты принципиально иного духа.

Бесконечный человек сбрасывает с себя шкуру конечной корысти — корысти классовой, национальной, религиозной, местнической. Он становится человеком Земли. Подданным Вселенной. Он осуществляет в самом себе и вовне свое высшее признание.

Образ этого человека непрестанно встает со страниц теоретических высказываний Горького. Видимо, этот человек находился у него в стадии осмысления. Беспокоил его, требовал разрешения. С ним связаны, думается, и интенсивные поиски Горького в области новых форм обобщения, соответствующих масштабам духовности нового героя, выработка самого метода будущего социалистического искусства.

«Мы живем в эпоху коренной ломки старого быта, в эпоху... сознания человеком самого себя как силы, действительно изменяющей мир»[7]. И далее он же отмечал, что эстетика нового искусства «утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей... Ради великого счастья жить на земле, которую человек сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью»[8].

Горький не успел написать этого человека. А, может быть, и не смог. Бросая ретроспективный взгляд на путь, пройденный мировым словесным искусством за все века его существования, и в частности, советским искусством, в общем-то видишь постоянное усилие взять эту труднейшую высоту. Абрис этого третьего человека, человека многомерного, человека, живущего не в микро-, не в макро-, а уже как бы в глобальном времени и пространстве — в мега-мире, проступает лишь с чрезвычайно редких страниц.

Произведение искусства, как, впрочем, и любой акт мысли, ощущения, действия человека, есть, вероятно, точка встречи двух миров — субъективного мира художника и мира объективной действительности. И жизнь третьего уровня являет собой, по-видимому, тот последний вариант, когда субъективный мир человека-художника как бы равновелик с объективным миром, равнопротяжен с ним, равномощен. Субъективное «я» человека-творца в этом случае равномасштабно бесконечному миру объективной действительности.

Вот простая, но богатая по глубине суждения мысль Маркса из его «Экономическо-философских рукописей 1844 года»: «Частная собственность сделала нас столь односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т. д. Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств — чувство обладания...» — и вывод; «Упразднение частной собственности означает полное освобождение всех человеческих чувств и свойств»[9].

Действительно, на предшествующих стадиях развития человека в субъективное «я» входило только, чем он обладал: его тело, руки, мозг, одежда, дом, его действия, его мысли, его классовые и национальные пристрастия, а дальше начинался уже чужой объектный мир, часто враждебный ему. Но он чужой лишь в силу относительной бедности духа, бессильного еще вырваться из плена ограничений. Бессильного, но способного, но уже вырывающегося в новом человеке.

И рывок этот происходит в наше время...

Мессия (по древнееврейски — Мошиах) означает буквально помазанник бога. Его приход, согласно Ветхому завету, второе пришествие согласно новозаветным мифам — спасут мир. Но мифы есть мифы. Это наивная мечта, тоска человека, выраженная в синкретичных формах древних сказаний. Бог умер, и спасение Мира не в руках его помазанника, а в руках человека.

Когда-то Анри Бергсон определил время как непрерывный прогресс прошлого, жадно пожирающего будущее и растущего по мере движения вперед[10].

Прошлое позади и прошлое, таким образом, впереди, всегда. Здесь обычная временная последовательность перевернута с ног на голову и поэтому выглядит непривычной для слуха и ума. Но от парадоксов, хотя данный парадокс есть одна из древних концепций жизни[11], хочется вернуться к естественному ощущению течения времени, — к настоящему, пожирающему, всасывающему в себя прошлое и творящему из него хлеб будущего дня.

Жизнь рвется наружу с вечной новизной — и что было, то уже не бывает, и что делалось, то уже не делается. Все ново под солнцем!

Жизнь — постоянное творчество новых форм и новой сути. Даже в нас, настоящих, живых, она сильной точной рукой скульптора набрасывает каждый день уже какой-то иной абрис духа!

Жизнь человека напоминает мне порой еще и груду черновиков.

Мы постоянно переделываем, переписываем жизнь набело, выкидывая отдельные строки, отдельные страницы, а порой и зачеркивая все, чтобы по прозрачному листу пройтись новым пером.

Поколения людей как листья громадного мирового дерева. Облетая каждую свою осень, душа человечества, эта своего рода кантовская «вещь в себе», ждет зеленой непроходящей весны, чтобы наконец выбросить из себя навстречу солнцу накопленный в тайниках подсознания, в муках исторического прогресса чистый свет добра, истины и красоты.

Каждый день несет в себе что-то новое, прибавляющее к тому, что было. Новое и часто непредвиденное. Создаваясь нами, оно в то же время незаметно изменяет и наше «я» и, как роженица, творит его. Творит нас. Вся эта цепь превращений, метаморфоз человека началась тысячелетия назад, звено прибавляется к звену, цепь метаморфоз бесконечна. Куда я, человек, иду? Что там, за моим сегодняшним состоянием? Жизнь в рамках космического сообщества, многовековая работа во Вселенной?

Говоря о многомерном, универсальном бескорыстном и безграничном человеке и о его борьбе с одномерностью или двухмерностью человеческого существования, мы тем самым говорим и об идеале жизни, о тех грандиозных конфликтах, которые воплощает искусство. Или должно воплотить.

Я цитирую в данном случае Байрона. Да, герой словесного и иных искусств часто оказывается не тем, часто умирает чуть ли не в самом апогее своей славы (все был-был и вдруг нет, навечно нет), а кто же оказывается тем? Кто тот? Какой герой все-таки тот? Навсегда?

«Как само общество производит человека как человека, так и человек производит общество»[12].

Обычная текущая беллетристика, описывающая единичность, случайность человеческого существования, а также то искусство, которое в наших глазах предстает в ранге классического, ибо изображает уже не единицу из статистического ансамбля, а весь социальный ансамбль в целом, так сказать, типологию личности в ее связи с той или иной социальной материей, часто весьма талантливейшим и блестящим образом показывают, описывают одно, а именно, как «общество производит человека». Поэтому дар выявления каких-то сверхтипов человеческого духа, шествующих сквозь века, — не прерогатива искусства этих уровней. Не внешняя среда только, но и круг переживаний героя, его страдания, поиски, его одержимость той или иной крупной идеей, принимающая самодовлеющее значение, вся сумма мотивов его внутренней жизни — вот что диктует ход событий, раскручивает пружину действия в произведениях высшего типа. Приглядимся к «Дон-Кихоту» Сервантеса. Пружина этого романа начинает раскручиваться не в силу действия внешних обстоятельств на героя. Внутреннее состояние, бескомпромиссность духа заставляет не играющего в давно отжившее рыцарство, а живущего рыцарством Дон-Кихота принимать те или иные решения. Внутреннее состояние духа превращает его в вершителя и творца всех событий этой великой и грустной трагикомической истории.

На высшем уровне творчества мы видим самоосвобождение рвущейся к абсолюту личности. Пути часто разные. У Достоевского — человек в «Преступлении и наказании» пробивается к абсолюту добра через зло. У Сервантеса — к абсолюту красоты герой идет, полностью тратя себя, свой потенциал бескорыстия. Абсолют истины — боль шекспировского Гамлета, и путь этот тоже не без жертв. Вот почему великая литература словно символизирует драматический, полный трагизма, а порой и комизма путь самого человечества к триединому абсолюту добра, истины и красоты! Сознание, по Ленину, «не только отражает мир, но и творит его». И великие мастера как раз и заняты делом творения миров, творения героев.

«В современном мире есть, бесспорно, жизнь разлагающаяся... Но есть, необходимо, и жизнь вновь складывающаяся на новых уже началах. Кто ее подметит и кто укажет? Кто хоть чуть-чуть может определить и выразить законы и этого разложения, и нового созидания?» Только «шекспировских размеров художнику», считал Достоевский, по силам осветить светом идеала «хотя бы часть этого хаоса»[13].

К идеалу нас приближает искусство того только уровня, которое, наряду с тем, что описывает, как «общество производит человека как человека», так и ставит своей главной целью создание образа человека, который «производит общество». Который есть не только продукт общества, а и его творец, созидатель. Идеал как в жизни, так и в искусстве находит свой адекватный образ в идее бесконечного всеохватывающего субъекта, равного объекту, то есть миру. Тождественного ему. Конечно, это грандиозный образ человека-космоса. Создание такой мощной фигуры, способной осветить светом идеала хаос мировой жизни, способной к творчеству новых миров, мечта человечества. Но реальное движение действительности все осязаемее выявляет его облик, все чаще говорит о закономерности его прихода. К этому идеалу вечно стремились жизнь и искусство и в своих высших созданиях — будь то создания анонимного коллективного гения (легенды о Прометее) или гения единичного (произведения Микеланджело, Сервантеса, Бетховена, Заболоцкого) — они максимально приближались к нему.

Золотой первообраз этого универсального безграничного человека, выкованного из духа и неразрывно слитого с материальностью мира, создаст, очевидно, гений будущей эпохи. Новые представления о человеке он претворит в художественные образы небывалого звучания. Это поможет сделать ему сама развивающаяся действительность. Поможем и все мы, ибо наша задача — готовить почву новому миру, радикально менять духовный климат эпохи, растить великий непобедимый дух будущего человека.