Встреча с человеком, который сначала был выдуман

Читатель, наверное, уже познакомился с трагикомедией «Пророк и черт», точнее, с ее главным героем, неким Магфуром, согласно авторской ремарке, «счастливцем, человеком по призванию».

Обычно авторы никаких пояснений к своим произведениям не делают. Но... все бывает, оказывается, в этом мире, и я готов заключить пари с любым из читателей, что смогу убедить его в том, что авторский комментарий в данном случае возможен. Когда я заканчивал пьесу и одновременно повесть на этот сюжет, ставя в рукописи последнюю точку, я, конечно, такого оборота событий не предполагал.

Материалом для постройки пьесы послужил анекдотический сор обыденных житейских ситуаций, всякого рода площадные и фельетонные реалии полуфантастического свойства, какими порой богата жизнь.

Рождение рассказа или пьесы всякий раз происходит по-разному. Иногда замысел во всех своих малейших ответвлениях появляется в голове мгновенно, возникая подобно электрическому разряду, иногда же он вырастает медленно — словно из какого-то маленького семени, давшего росток. Порой настолько медленно, что даже не замечаешь этого роста. Возникают отдельные сцены, куски, ты их небрежно фиксируешь на бумаге, не придавая им особого смысла, потому что ум в этот момент, может быть, занят другой работой, и вдруг в один прекрасный день, сделав очередной случайный набросок, ты с удивлением обнаруживаешь, что, оказывается, готова новая пьеса, что она даже почти уже написана. Осталось... — так, ерунда. Доводка, доделка. В общем-то самая приятная часть работы.

Может быть, с «Пророком» дело происходило именно таким образом? Ничего подобного по сюжету я лично прежде не наблюдал, ничего целиком из жизни не копировал и каким образом сюжет о Магфуре, создателе сада, отчасти уличном философе, отчасти юродивом, пришел мне в голову, я теперь даже и не помню. По-видимому, я этот сюжет просто выдумал. Или же он сам медленно и незаметно вырос в моей душе.

Для меня это была пьеса об идеальном или, как еще говорят, положительно-прекрасном человеке. Том самом человеке, какого уже писал, например, Сервантес в своем Дон-Кихоте или Достоевский в князе Мышкине.

Перезвон колоколов в литературе возникает вольно и невольно.

Другой резонансный перезвон — на уровне легкой иронии — возникал у меня, когда я думал о библейских пророках. Есть евангелия от Матфея, Марка, Луки, Иоанна, почему бы не быть евангелию от Магфура? Здесь, конечно, присутствовала и легкая тень пародии.

Был в этой пьесе и еще один главный герой, правда, появляющийся эпизодически, — Неизвестный. Последний был весьма странным и донельзя ничтожным лицом. Этот Неизвестный появлялся в саду Магфура в финале пьесы: «Копать будем здесь. Здесь будет большая яма!» — «Какая яма?» — «Яма для ямы. С дырой». — «С какой еще дырой? Куда?» — «Туда!»

Как автор, я готов был допустить даже, что этот Неизвестный был какой-нибудь завалявшийся в закоулках бесконечной материи Черт, разуверившейся в силе своих бесчисленных подручных и уже сам, собственной персоной вышедший на борьбу с моим положительно-прекрасным человеком. Короче говоря, я с улыбкой, с удовольствием писал комедию о борьбе идеального человека с чертом. Такова была моя сверхзадача.

Я бы не стал приводить все эти обстоятельства частного порядка, если бы они не выводили меня непосредственно на тему разговора. О наших фантазиях и тоске по бескорыстному человеку, обнимающему весь мир своим чувством и одновременно о неприятии такого человека нашим бытовым сознанием.

Можно ли «поверить» саму идею такого человека реальностями конкретной жизни?

Прошло много лет, как я написал пьесу, и однажды в воскресенье жена, вернувшись с прогулки на рынок, вдруг заявила мне: «Хватит сидеть и читать! Иди лучше, посмотри на своего Магфура!» — «На какого Магфура?» — «Как на какого? На своего пророка! Десять минут от дома. Два высотных здания на проспекте знаешь? Там еще парикмахерская. А внутри квартала — пятиэтажка. Увидишь!»

Подойдя к дому, о котором говорила жена, я сразу же понял, что она имела в виду. Земля возле одного из торцов дома, прежде захламленная строительным мусором, утопала в цветах. Всюду вокруг был песок, валялись разбитые плиты, земля была в буграх и ямах, а здесь, у дома, поднимался сад — торчали хлыстики яблонь, тут и там топорщились кусты вишни, черемухи. Тропинка — чистый желтый песок среди травы — вела от низенькой калитки к скамейке. Возвышалась небольшая беседка от дождя со столиком; на нем лежала груда журналов и свежих газет. Две девочки играли неподалеку от беседки в большой, пестро раскрашенной песочнице.

Во всем ощущалась печать чьих-то добрых и непритязательных рук, печать какой-то «домашности».

Я распахнул калитку, прошел к одной из скамеек, сел, закурил. Помню, вдруг какая-то улыбка поползла у меня по лицу. Я никак не мог остановить ее. Лицо будто улыбалось само собой, помимо моей воли.

«Добрый день, люди! Будьте счастливы! Сегодня 6 сентября 1981 года».

Это было что-то вроде календаря. Число и название месяца менялось, остальной же текст был старательно написан на фанере краской.

Все это было и похоже, и непохоже на сад Магфура, который он заложил на огромном пустыре и который я так отчетливо видел в своем распаленном воображении, когда писал трагикомедию. Но атмосфера чего-то трагикомического витала в воздухе и этого сада.

Двое парней — они остановились за оградой уже давно — один постарше, другой помоложе, оживленно гоготали. Разговор — с пришептываньями, с хохотом, с округлениями глаз — шел у них о каких-то штанах, о коже, которую можно достать. Слова лились неудержимо.

— Ребята, а кто все это придумал?

Лицо старшего, сырое, размазанное, все отдавалось переживаниям минуты. Другой, поуже, позаконченней, удовлетворенно и сыто улыбался — ему, судя по всему, удалось какое-то выгодное дельце. Судьба выкинула ему счастливую карту.

Мне пришлось повторить вопрос еще два раза, прежде чем меня услышали.

— Ну, и чего надо? Чего тебе надо-то? — из кармана плаща молодого торчала бутылка водки.

— Я спрашиваю, кто автор этого сада?

— Какой еще автор? Мало ли малохольных! Нашелся дурак!

— Дурак? А где он живет? В этом доме?

— А зачем он тебе?

— Посмотреть.

— Нашел на кого смотреть! — молодой захохотал. — Что он, баба? На таких дураков гляделки свои зря тратить.

— Смотри, цветы посадил, — вдруг с неприязнью протянул тот, что постарше. — Вчера иду с пузырем мимо, — не обращая уже на меня внимания, продолжал он. — Копается. Давай, говорю, спрыснем? Освятим садик?

— А он? — загоготал молодой.

— Аллергия, говорит, у меня к водке. Есть, говорит, Такое научное слово «аллергия». Желтый дом по нему плачет!

Я уже не слушал, смотрел на окна, на балкон.

Мелькнула мысль: позвонить в любую квартиру, узнать. Откроется дверь... Но нет, зачем? Лучше сначала посмотреть на этого человека, когда он работает здесь, в саду. Познакомиться можно всегда... Вначале надо взглянуть издали — понять и угадать человека по жестам, по походке. Наверное, во мне жила еще просто и боязнь разочарования. Мое воображение уже работало, уже рисовало какой-то странный загадочный образ абсолютно бескорыстного человека, не боящегося проявления вовне своей доброты. Конечно, для того, чтобы публично адресовать свой труд, свою душу людям, нужно наивное мужество. Проявления альтруизма приветствуются в определенных дозах. Выйди за пределы — и тебя сочтут сумасшедшим. Наверное, мне хотелось этого выхода за черту, за последнюю, крайнюю черту?! Но он ли это все-таки? Магфур ли? Вдруг все-таки не он? А кто-то другой, быть может, и чем-то похожий, но мельче?

Я боялся разочарования.

Но на следующее утро меня снова потянуло к дому, где жил этот неизвестный мне человек. «Добрый день, люди! Будьте счастливы!» По моему лицу снова бродила широкая неопределенная улыбка. В саду опять никого не было. Что делать? Прийти еще раз? На лавочке у подъезда сидели две пожилые женщины и старик, видимо, дворник, в старой вельветовой куртке с метлой в узловатых, привыкших к грубой работе руках.

— Сад здесь у вас такой... Кто сажал эти деревья? — обратился я к ним.

— А почему это вас интересует? — подняла голову одна из женщин, татарка.

— Вы сами кто будете? — протянула другая женщина, с вятским говором. — Портфельчик у вас загрязнился. Из милиции вы или райисполкома?

— Я так... Прохожий. Почему вы подумали, что я из райисполкома?

— Тут уж прохожих много было. Подойдет как прохожий, а потом письмо напишет!

Мне все больше казалось, что грань, разделявшая мир, созданный воображением, когда я писал пьесу, и реальный мир, в котором я находился теперь, исчезает, теряется.

— Фатхулла-абзый, к тебе пришли! — наклонившись к уху старика, кричала женщина-татарка. — Комиссия!

Так я познакомился с реальным героем моего воображения, с реальным прототипом Магфура.

Совпадения с выдуманным персонажем были и в самом деле поразительные. Вся разница: Магфур, герой пьесы, был заводской человек, а Фатхулла Шабанов, человек реальный — из рода хлебопашцев и сам хлепашец. Но и тот, и другой сошлись в одном, в действии: «Хочу, чтоб земля садом стала...»

Эта мысль родилась у обоих еще на войне. Оба посадили свою первую яблоню там. Среди крови, среди гульбища смерти.

Сидя на скамейке в саду, старик рассказывал мне о себе:

— Восемнадцатого июля сорок первого года я на войну пошел. Сначала в связи работал, потом дали семь повозок, в хозроте работал. В сорок втором ранило, восемь месяцев лежал. Отлежался, в сорок третьем и сорок четвертом годах опять работал. Под Гомелем дело было. Мешок на земле лежит, с зерном. Думаю, зачем такому добру пропадать, в хозроте пригодится. Взялся за мешок, а меня пули хоп — в ногу и живот. Оказывается, немец мешок под твердым прицелом держал. Опять девять месяцев отдыхал в госпитале. Потом здоровый стал, до самого конца уже на войне работал. Всю Европу прошел.

В самые трудные годы — с тысяча девятьсот тридцать шестого по сорок первый, а потом с сорок шестого по пятьдесят второй — он председательствовал в родной деревне Кулле-Кими, что находится неподалеку от Казани. С пятьдесят шестого по шестьдесят первый там же представлял местную власть в сельсовете. Исполнял еще на земле этот человек роль кассира-счетовода, бухгалтера, заведующего хозмага, бригадира строителей.

Словом, работал на земле. Производил хлеб для людей. Строил дома. Ничего не нажил. Никакого богатства.

Я был у него дома — это одна комнатка в двухкомнатной квартире, где он жил вдвоем с женой, за стеной — соседки.

Обыкновенная жизнь, наполненная одним трудом. Но трудом не ради труда и не ради утехи собственного желудка — был в этом труде какой-то свой потаенный, небытовой смысл. Даже участие в войне было для этого человека работой во имя жизни.

И вот последнее дело. Уже на «финишной прямой» — возникла мысль о саде на пустыре. Заходи, прохожий, сядь, если устал, подыши, посмотри на небо. Может, доброе чувство придет тебе в душу да так навсегда и останется в ней? И душа родит что-то необыкновенное, прекрасное?

Велики ли пенсионные деньги и так ли легко найти в них излишек? Но каждый месяц излишек находился — шел то на новую скамейку, то на новые саженцы.

Но любое красивое дело — это всегда еще и борьба со всякого рода дураками, безумцами, которые по причине бескорыстности твоих действий именно тебя почитают за подозрительного субъекта. Так называемый идеальный герой — часто «персона нон грата», лицо не совсем желательное или, скажу мягче, не совсем привычное для нашего сознания.

Об этой стороне жизни, о борьбе со злом, с «чертом», старик, сидя на скамейке, говорил мне так:

— Мусор здесь был, плиты, песок. Трава не росла. Я торф привез, чернозем. Разбил сад. Одна женщина со второго этажа стала меня к нему ревновать. Жалобы всюду стала слать — туда, сюда. Кто только не приходил! Участковый инспектор пришел. — «Ты Шабанов?» — «Я Шабанов». «Почему ты беседку сделал?» — «Журналы лежат, люди читают. От дождя». «Ломай!» — «Нет, не буду ломать». «Какое ты имеешь право? Кто разрешил? Домоуправление разрешило? Райисполком разрешил? Живешь на четвертом этаже и яблони сажаешь?» — «Я могу и на десятом этаже жить». «Ломай!» «Сам ломай, а я потом опять все посажу». «Ах, вот как! Не подчиняться?» — «Я ветеран войны и труда, почетные грамоты имею, шесть наград имею, ничего в жизни не ломал, только сажал», — говорю. Плюнул под ноги и в исполком пошел. На другой день два начальника милиции в саду стоят. — «Что, говорю, ломать приехали?» — «Зачем ломать? Молодец», — говорят. «Молодец молодцом, говорю, а вот участковый привязывается». — «А мы его попросим, говорят, чтобы не привязывался».

— И что же? — спрашиваю уже я. — Больше не привязывался?

— Честь теперь мне отдает, на «вы» называет.

— А женщина, которая жалобы писала?

— А женщину кто попросит? Кто ей команду даст? Собственный бог только должен попросить. Вот жду.

— И что, попросит? Долго надо ждать?

— Сам интерес имею. Здесь главный — труд, — старик смотрел на меня серьезно, спокойно. — Саженцы везде в рост идут. В разные сроки, видно. Труд нужен.

Был какой-то момент, когда я внутренне ахнул. Передо мной сидел не старик в старом вельвете с метлой в набрякших от работы руках, а великий и безвестный социальный утопист и экспериментатор. Он не выбирал между добром и злом, а незаметно и с великим терпением, в меру отпущенных сил избавлял мир от зла. Истреблял зло, превращал его своим трудом в ничто. В качестве индивидуального человека в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде и индивидуальных отношениях к миру он был уже словно и «родовым человеком», поняв и организовав свои собственные усилия как силы общественные.

Человек обладает реальной властью в мире предметов постольку, поскольку он сам предметное существо и способен действовать как силы природы предметным образом. Способность быть действующим субъектом, изменяющим окружающий мир, достигает в человеке своего предельного и глубокого раскрытия. И мой знакомый словно знал об этом, обнаруживая и раскрывая в своем повседневном, не бросающемся в глаза труде какую-то уже не только свою, а и общечеловеческую родовую сущность. Соединяя свое реальное случайное существование с идеальной сущностью бытия человека. А, может, и не знал об этом. И наверняка не знал, а просто жил, своими способностями испытывать нужду и страдание, чего-то хотеть или любить, воспринимая и усваивая мир как целостный человек.

«Добрый день, люди! Будьте счастливы!» — в этом обращении проглядывала деятельная доброта и непритязательное бескорыстие человека, не боящегося проявлений вовне своего «я».

Вскоре я переехал жить в другую часть города и пришел навестить старика, поговорить с ним лишь года через три. Пришел и с трудом узнал место. Все в его бывшем саду было перекопано, перерыто. Не осталось ни деревца, ни травинки. Сразу пришла мысль, что со стариком что-то случилось. Будь он жив, сад непременно существовал бы.

Так и оказалось: у старика не выдержало сердце.

Все произошло, как в пьесе. По его саду по ошибке проложили траншею, и этот человек умер.

Я сидел в его доме, разговаривал с его женой, слушал старую женщину и думал: был ли смысл в его бескорыстном труде? Ведь ничего не осталось, Неизвестный победил. Он сумел-таки выкопать в его саду яму... с дырой, ведущей неизвестно куда. И все же смысл в работе старика, наверное, был. Осталась память. В моей душе и душах других людей сад безвестного утописта не уничтожен. Каждую весну он зацветает вновь.

— Добрый день, люди! Будьте счастливы, — мне кажется, я все еще слышу иногда голос этого человека.

Мой капитан

Однажды — это было несколько лет назад — в Казанском доме актеров состоялся мой авторский вечер. Вопросов было много, встреча затянулась, и я был уже крайне измотан, когда, наконец, сошел со сцены в зал. Тут, пробившись через людей, ко мне приблизился незнакомый пожилой человек. Попросил о встрече. Мы обменялись телефонами, и через два дня уже сидели у меня дома за чашкой чая.

Незнакомец оказался бывшим следователем, подполковником милиции в отставке...

Где-то на Среднем Урале в излучине узкой реки разбросала свои дома небольшая деревня со странным названием Татарская Еманзельга. Основали эту деревню в середине XVI века, после взятия Казани Иваном Грозным, выходцы с Волги или, как в древности ее называли, Итиля, отошедшие после войны сюда, на далекий тогда Урал, с кое-каким скотом и скарбом.

Переселенцы всегда народ особый. Не каждый отправится в путь, сулящий опасности и неизвестность. Но пустой, не занятой земли в мире было еще много, дорога манила, звала, пламя войны обжигало ноги, и такую землю переселенцы из казанского края нашли у речки, которую назвали Еманзельгой, что означает в переводе «Дурная речка». Проложили первую борозду, распахали первые поля, поставили первые срубы.

Потянулся век за веком. Одно поколение людей сменялось здесь другим. Татарская Еманзельга была известна в округе как деревня, где живут люди крепкие и независимые. Конокрады обходили ее стороной. Мужики из окрестных деревень тоже старались по пустякам не беспокоить. Скандалы и споры всегда им дорого обходились, а любая неразбериха обязательно находила в еманзельгинцах себе опору. Когда при Екатерине II на землях Приуралья и Поволжья поднялась великая пугачевская смута, немало еманзельгинцев влилось в отряды ближайшего сподвижника главаря восстания, «полковника» Канкаева. Немало их и кончило тогда жизнь на плахе.

В архивах сохранились любопытные исторические свидетельства и о крупных волнениях, охвативших татар этой округи в семидесятые годы XIX века, — и здесь, как говорят архивы, еманзельгинцы были как порох, по-прежнему выказывая свой будто «генетически» заданный «дурной» норов. Несколько человек за «неповиновение властям» были отправлены тогда в Сибирь на каторжные работы да так и сгинули там.

В одной из таких вот семей, оставшихся тогда в Еманзельге без хозяина, без мужской руки и слова, и родился в тот год Абзал Исламов, об одном из потомков которого пойдет речь.

Оказался основатель рода Абзаловых человеком сильным, умным. Упорством и трудом выбился в люди, и слово его имело для односельчан вес. Поэтому не случайно после революции еманзельгинцы избрали его первым председателем деревенского комитета бедноты. Но едва успел комбед приступить к делу, к дележу земель, — было это в начале лета 1918 года, — как поднял мятеж Чехословацкий корпус, занявший все транспортные магистрали от Поволжья до Сибири. По селам стали рыскать карательные отряды. Не минул один из таких отрядов под командованием подпоручика Кобякова и Татарскую Еманзельгу. Председатель комбеда Абзал Исламов, не издавший ни звука, отказавшийся выдать других комбедовцев, был запорот кобяковцами принародно до смерти.

Первая дочь Абзала вырастила семерых детей. Старший ее сын погиб на фронте под Сталинградом. От второй дочери, рано умершей, остался один сын, погибший при взятии Кенигсберга.

Первый сын Абзала в 1914 году за убийство лесника был осужден к семи годам. Освободившись после февральской революции из Александровского централа, вернулся в деревню, участвовал в установлении новой власти. В 1918—1919 годах был командиром партизанского отряда на Урале. Умер от ран в 1926 году. Второй сын запоротого председателя комбеда участвовал в первой мировой войне, попал в плен. Вернулся в 1919 году из Германии в родную деревню, был одним из организаторов коммуны «Новая жизнь». У него было пять сыновей, двое из которых участвовали в Великой Отечественной войне и пропали без вести. Третий сын Абзала осенью 1919 года добровольно вступил в Красную Армию и в составе татаро-башкирской бригады участвовал в гражданской войне в России, а затем в боях против басмачей в различных районах Средней Азии. Демобилизовавшись по ранению в 1924 году, одним из первых вступил в кооператив «Новая жизнь» и до начала Великой Отечественной войны трудился в деревне на тяжелых физических работах. В сентябре 1941 года добровольно ушел на фронт и через два месяца, в декабре, погиб в боях под Москвой. У него остались две дочери и три сына. Четвертый сын после революции учился на курсах по подготовке учителей, затем избирался председателем сельсовета, учительствовал, а с первых дней образования колхоза «Новая жизнь» в течение пятнадцати лет был его первым председателем. У него было одиннадцать детей. Пятый сын погибшего комбедовца в двадцатых годах работал секретарем, затем председателем сельсовета, учился в Уральском коммунистическом университете. После учебы работал секретарем райкома партии, председателем райисполкома. В 1938 году был репрессирован, а в 1957 году реабилитирован посмертно. Шестой сын, окончив школу крестьянской молодежи, учился на рабфаке в Свердловске, учительствовал, затем служил в Красной Армии. После армии работал в райотделе НКВД, директорствовал в средней школе. Назначенный в 1938 году инструктором райкома партии, в начале войны с белофиннами добровольно ушел на фронт и в 1940 году погиб в боях. У него остались дочь и два сына.

Здесь я расскажу лишь об одном из потомков Абзала Исламова, сыне Бадретдина Абзалова, погибшего под Москвой, — Наиле Абзалове... Но я не случайно пытаюсь нарисовать — пусть скупо и схематично — генеалогическое древо всего рода Абзаловых.

Мы почему-то никогда не пишем о генеалогическом древе обыкновенных человеческих семей — крестьянских или рабочих, а древо это иногда бывает ветвистым, мощным, уходящим в глубь веков. И в самом деле, род Абзаловых — род любопытнейший. Род бунтовщиков, переселенцев, каторжан, причем потомственных, в нескольких поколениях, партизан и комбедовцев; род первых организаторов новой жизни, учителей, упрямых партийцев, солдат-добровольцев, воевавших и погибавших только в наше время — и в первую мировую, и в гражданскую, и с финнами, и в Великую Отечественную. Словом, род сильных, живучих людей, всегда первыми принимающих на себя основную тяжесть проживаемого времени — будь то война или тяжелый мирный труд.

Я не буду давать подробностей. Не буду описывать, например, как погибали Абзаловы на войнах, в которых они участвовали вместе со страной. Это особый сюжет и крайне любопытнейший тоже. Впрочем, в двух словах... Первый из них, например, тот, что погиб под Сталинградом, потеряв весь расчет, в течение нескольких часов один держит со своей пушчонкой оборону на танкоопасном направлении; его ранят первый раз, он лупит в ответ по танкам прямой наводкой; его ранят второй раз, он бьет прямой наводкой; его ранят в третий раз...

Есть документальные свидетельства. Человек погибает, а свидетельства остаются.

Другой из рода Абзаловых, тот, что погиб под Москвой, — отец нашего героя, пулеметчик. Похожая картина, не буду описывать. Месиво скошенных немцев, и четырежды пробитое тело...

Такое ощущение, что Абзаловых можно убить, для верности даже их нужно прострелить не один раз, а трижды, четырежды, но пройти сквозь них, если они живы, невозможно. Аналогичный сюжет последних минут человека — какая-то потрясающая родовая черта — рисуется в моем воображении, когда я читаю документы о гибели того из Абзаловых, что пал под Кенигсбергом. Дважды раненный, человек в третий раз поднимается в атаку. Ему мало двух пуль, нужна третья пуля, последняя.

Невозможное упорство, какое-то непостижимое и словно родовое желание подвигнуть свою жизнь как можно ближе к предельной черте. То ли человек ищет опасность, то ли опасность ищет его?

И еще одна — тоже общая родовая черта: чрезвычайная сила жизни. Тратят себя, не жалея, не прячась от событий в щели, добровольцами уходят на войну, погибают, а детей оставляют помногу. Здесь, видимо, и сила жизни, и какая-то вера в ее силы. Будут побеги, — не пропадут, сама жизнь их вырастит и поднимет, словно бы думает человек этого корня. И что любопытно, так оно все и происходит. Вроде нищета, безотцовщина, страна вся в разоре и мертвых руинах, холодный ветер стрижет землю, а нет, абзаловские побеги поднимаются. И вновь — такие же жесткие, упрямые. И тот же природный оптимизм в них, та же стихийная мощь. И опять все сначала. Новый виток родового сюжета бытия.

Обозначив природу души героя, обозначу теперь контуры проблемы, которую он пытался решить.

Следователь, капитан милиции... Читатель ждет выстрелов и погонь? Нет, хотя в жизни Абзалова было и то, и другое, речь пойдет о других вещах. Не о погоне одного человека за другим человеком, а, пожалуй, о погоне за истиной...

В восьмидесятые годы в стране проводилась огромная и серьезная работа по улучшению деятельности правоохранительных органов. И я думаю, что определенный вклад в эту работу сделал мой капитан.

Не «замечать» преступлений, не регистрировать их, конечно, легче, чем искать преступников или, найдя, доказывать их вину, но легче ли от этого обществу? Соответствующая «цифирь» или «букет» определенных статистических выкладок могут, разумеется, ласкать чей-то слух и глаз, — премию можно за это получить и даже награду, очередное звание — но станет ли от этого лучше жизнь? В конце концов, все это приводило к возникновению преступности в самой системе органов правопорядка.

Капитан Абзалов, рядовой следователь, одним из первых (было это еще в шестидесятых годах) задумался над этими вопросами. И не только задумался, но и начал действовать. Игра в «красивую отчетность» процветала и в отделе милиции, где он работал, и он выступил на собрании. Положение дел не изменилось, привычная игра продолжалась, но сразу же изменилась атмосфера: если раньше следователя часто хвалили за «безупречную» работу на всякого рода совещаниях и собраниях, то теперь начали поругивать. Прозвучали и первые предупреждения, высказанные, правда, пока еще в дружеском тоне: не плюй против ветра. Но голос совести звучал сильнее, чем голос, предупреждающий об опасности, и капитан выступил снова... Конечно, люди, которые бьют вдруг «в набат», бывают разного рода. Одни руководствуются частной обидой или корыстью. Но есть среди них такие, которых хочется назвать ходатаями по общественным вопросам. Своего рода это рыцари определенной, общественной, социальной идеи. И чудо — их словно не пугает возможность личных поражений, стопроцентная гарантия того, что все это может обернуться немалыми личными неприятностями.

Неприятности последовали незамедлительно.

Из докладной Н. Абзалова:

«Проверка моего заявления по непонятной причине затянулась. За это время руководство отдела занималось сверкой журналов, отдельные преступления, незарегистрированные ранее, поспешно регистрировалась задним числом. Полковник Деревянко, возглавивший комиссию, прибыл через месяц и сразу же стал оказывать на меня грубый нажим. Не проверив фактов, он голословно заявил, что факты незарегистрированных преступлений не подтверждаются, обвиняя меня в клевете, всячески оскорбляя и угрожая уволить из органов. В настоящее время я фактически отстранен от работы, и руководство отдела и полковник Деревянко доводят расправу со мной до конца, добиваясь моего увольнения...»

Целый месяц капитан ходил на работу и весь день сидел за пустым столом. Зарплата ему все еще шла, но от расследования дел он уже был отстранен. Через месяц перестала идти и зарплата. После трех лет службы в армии и семнадцати лет «безупречной» работы человек оказался за бортом своей профессии. Формулировка в приказе об увольнении была самой неприятной — «по служебному несоответствию».

Началась изнурительная многомесячная дуэль.

Из письма Абзалова: «Я считаю, что вопрос о моем увольнении решен предвзято и односторонне, без учета действительного положения дел...»

Из официального письма к нему: «Ваша жалоба с просьбой о восстановлении на работу получена и рассмотрена. Вы уволены правильно, в связи с чем удовлетворить Вашу просьбу не можем».

Из его заявления: «Вы даже не удосужились сами прочитать мое письмо. Вас не интересует судьба человека, отдавшего лучшие годы своей жизни работе в органах милиции. Как мог Ваш заместитель, не зная истинного положения дел...».

В ответ: «Вторично сообщаем, что Ваше заявление получено и рассмотрено. В просьбе Вам отказано».

Между каждым письмом и ответом на него проходил месяц, а то полтора-два. И каждый день этого месяца, каждая ночь были пронизаны ожиданием, надеждой, нетерпением. Каждый час этого месяца был как костер, в котором горела душа.

Какого ответа он ждал на свои письма?

Вот один из этих ответов: «Рассмотрением Вашего дела неоднократно занимались. Результаты проверки Вам известны. Мы не видим, что можно сделать, если Вас не удовлетворила проверка органов, которые решают вопросы, затронутые Вами».

Из рассказа жены капитана:

— В эти девять месяцев, когда его уволили и он оставался без работы, нам было, конечно, очень трудно. Вечерами и ночами сидит, пишет. Я тоже сижу с ним. Я боюсь даже вспоминать, трудно вспоминать эти дни. Я лаборантка, средний медицинский работник. Оклад у меня был по-нынешнему семьдесят пять рублей. А незадолго до этого мы как раз кооперативную квартиру построили. В большие долги влезли. Своих детей у нас нет. Но без детей мы никогда не жили. Его младший брат у нас воспитывался. Дочка его сестры жила три года. Моя племянница живет у нас с двух лет. Отец у нее умер, у этой девочки, а сестра снова вышла замуж, и Света, как ее к нам привезли, так у нас и осталась. И вот нас четыре человека, а зарплата семьдесят пять рублей. Старались, чтобы дети ничего не заметили, а как от них скроешь: стол пуст.

Конечно, можно было отступиться, поискать другую работу, но капитан был убежден: правда, за которую он ратует, нужна людям, стране, обществу, и борьбу не считал оконченной. Проблем в жизни много. И как часто мы сетуем: то не «так» и это — не «эдак». И как часто наши сетования и вздохи носят при этом лишь «кулуарно-коридорный» характер. Но взять на себя личную ответственность за решение каких-то острых вопросов, выйти с ними вовне — упаси боже! Зачем? Иной человек в этих случаях откровенно восклицает: «А где гарантия, что меня ждет здесь победа?» Что же заставляет крутить (иногда в одиночку) тяжелые маховики общественных колес и порой даже ложиться под них людей типа Абзалова?

Из письма Н. Абзалова: «Нанесена непоправимая моральная травма мне и моим близким. Нанесен ущерб моему здоровью. Но это частности. Более страшный моральный вред можно нанести окружающим, которые могут понять, как обертывается и во что превращается обыкновенный честный поступок простого человека. Вот почему я не могу считать вопрос закрытым».

Бюрократическая машина все еще продолжала штамповать известные ответы, но в ней уже наметились признаки усталости и растерянности.

Из официального письма к Абзалову: «Проведенной по Вашему заявлению проверкой некоторые факты нарушения законности подтвердились. Принимаются соответствующие меры по устранению недостатков в этой работе».

И таких ответов было все больше и больше.

В общем-то противники капитана, как ни были они сильны, просчитались. Они не приняли во внимания тот человеческий «материал», из которого человек был создан, соткан, сотворен. Я недаром писал о том, как погибали Абзаловы на войнах. Их нужно было прошить пулей не один раз, а трижды, четырежды, но пройти сквозь них, пока они живы, было невозможно. Так мог ли капитан при таком «генетическом» запасе прочности не выстоять, не выдержать?

В течение девяти месяцев продолжалась изнурительная жесточайшая дуэль. Оставшийся без работы, оклеветанный, ошельмованный человек бился буквально в одиночку. Его борьба против туфты, бессмысленной процентомании, цифровой дичи, обмана и самообмана не ослабла, что удивительно, ни на йоту. Борьба не далась даром, но показала еще раз: правый человек необорим. Медленно, но ощутимо чаша весов склонялась в его пользу. Наконец, партийная комиссия при ЦК КПСС полностью реабилитировала его имя и поставила вопрос о немедленном восстановлении его на работу.

Через девять месяцев, надев форму, волнуясь, капитан Абзалов утром снова подошел к зданию линейного отдела станции Казань, где работал прежде, переступил порог своего кабинета. Можно было попроситься на работу в другой отдел, да, собственно, этого хотело и руководство, но он настоял на возвращении на прежнее место. Борьба за «истину» не закончилась, завершился лишь один из ее этапов, и капитан не чувствовал себя победителем. Да и о какой победе могла идти речь? Все осталось на своих местах. Все «действующие лица» по-прежнему пребывали на «своих» позициях. К тому же за это время он уже собрал «на проблему» подробное досье и понял, что она имеет не только местную прописку и для ее решения нужны кардинальные меры общего порядка.

Наивно полагать, что твое выступление в защиту истины сразу же увенчается лавровым венком. Указывая на недочеты, ошибки, на небрежение интересами общества, ты неизбежно и естественно вступаешь в борьбу с людьми, которые в этом небрежении повинны или которых эти ошибки устраивают. Никто тут же не займется самобичеванием. Напротив, будет выстроена мощная система защиты, будут пущены в ход средства в борьбе с тобой самые неожиданные. Одним из таких средств стала фальшивка, которую состряпали Деревянко и К°. Для проверки этой фальшивки, за которой стояла попытка возбудить против капитана уголовное дело, дважды приезжала бригада. Короче говоря, борьба продолжалась, принимались все меры для того, чтобы расправиться со строптивым капитаном, но ничего не вышло. Не получилось.

Приступая к работе на прежней должности, капитан понимал, что ему как следователю потребуется работать предельно четко, не допуская даже самых малейших ошибок. И он работал с ювелирной точностью. Потом его переведут все-таки на работу в другую область. Ему присвоят позже звание майора, затем подполковника. Быть может, человек успокоится, перестанет бить в набат?

Нет, нерешенная важная социальная проблема будет тревожить его вновь и вновь.

Когда ему исполнится сорок восемь, спустя одиннадцать лет после начала событий, ВТЭК признает его инвалидом. Абзалов внезапно ослепнет. Многолетняя борьба действительно не пройдет даром, она неожиданно ударит по глазам. Он выйдет в отставку. Месяцы и годы лечения, поездки по глазным клиникам. Наверное, человек все-таки утихомирился? Как-никак инвалид, пусть воюют другие. Наверное, и общественные чувства его притухли и приугасли? Но нет, как и много лет назад, этот человек снова и снова будет настойчиво и безбоязненно бить в одну точку: игра в «красивую отчетность» противостоит борьбе с преступностью в стране, с «бациллой» обмана и самообмана должно быть покончено самым решительным образом...

Я листаю документы, пришедшие Абзалову из высоких инстанций:

«Поставленные Вами вопросы находятся в центре постоянного внимания...», «Ваши предложения по улучшению учетно-регистрационной дисциплины рассмотрены», «Нами внесены соответствующие предложения, в том числе аналогичные Вашим...».

В стране действительно начала проводиться серьезная работа по улучшению деятельности органов правопорядка. И когда я слышал об этом, то думал о человеке, рядовом капитане, который на свой страх и риск в полной безвестности в течение двадцати с лишним лет в одиночку решал важную, на его взгляд, социальную проблему, одним фактом своего существования заставляя решать ее других.

За что в конечном счете боролся наш капитан? За какую «идею»? Была у него какая-нибудь верховная идея или не была?

Спрашиваю его об этом.

Спрашиваю уже не тридцатисемилетнего капитана, каким он был в начале своей борьбы за «истину», а пятидесятидевятилетнего человека, каким он стал потом.

— За что? Дом, в котором живет человек, должен быть чистым.

— А не раскаивались? Что лично вам дала эта история? Стали инвалидом, почти ослепли. Нога парализована. — Я был жесток.

— Я увидел, что истина все-таки есть.

— А что дороже? Свет в глазах, в собственных глазах, или истина?

Человек глядел сквозь меня. В темных полузрячих глазах его горел свет его идеи, его веры.

За что он в конечном счете боролся? Наверное, за чистоту принципов, за целостность оснований, на которых возводится здание того исторически нового мира, с которым он связал свою жизнь и судьбу. И этот мир питал его своей силой.

Года через два после знакомства с Абзаловым я сам неожиданно для себя был втянут в тяжелую конфликтную ситуацию. Она продолжалась длительное время, в ней участвовало много действующих лиц, еще больше было наблюдателей, а на моей стороне была, пожалуй, только одна истина да вера в правоту тех принципов, на которых я стоял. И нередко в трудные критические минуты, а их было немало, духовной поддержкой для меня служил пример моего капитана, неординарная судьба одного из моих читателей. Если он выдержал, значит, и я выдержу. Значит, и мне необходимо выдержать. Не только для себя, но и для других...

Дело об альтруисте

Приведу сначала некоторые документы.

Из справки заведующего столовой № 13 ОРСа Казанского отделения Горьковской железной дороги:

«От гр-на Галимзянова А. Г., проживающего по адресу: Казань, Ухтомского, дом №…, квартира № 24, принято в столовую комиссионно свиней общим живым весом 1468 килограммов. Сумма в 1622 р. 90 коп. перечислена по заявлению Галимзянова платежным поручением № 91 райздраву в Ленинском отделении Госбанка СССР».

Из письма члена общественного совета при Доме ребенка № 1 г. Казани младшего научного сотрудника ИОФХ им. А. Е. Арбузова АН СССР, кандидата химических наук Р. Сагеевой:

«Вначале нас всюду принимают радушно, желая помочь, но потом все отказываются, ссылаясь на букву закона, на то, что нет соответствующей статьи, или на то, что вообще непонятно, как отнестись к данному вопросу.

Речь о Галимзянове А. Г., работающем возчиком в магазине № 117 Бауманского райпищеторга г. Казани. Заработок у этого человека небольшой — 110 рублей, правда, он имеет возможность подзаработать лишний рубль, охраняя товары приезжих на колхозном рынке или подвозя их, но деньги сами по себе никакой ценности для него не представляют. Детство его прошло в военное время, получить образование ему не удалось, но всегда у него было желание в чем-то выразить себя, оставить след. Благодаря помощи общественности, Бауманским райисполкомом А. Галимзянову был выделен участок в конце улицы Межлаука, который он расчистил и засадил ягодным кустарником. Это была территория стихийно образовавшейся городской свалки. Он разровнял ее, вывез весь мусор, покрыл болотистую землю щебенкой, песком, отвел воду от разобранной колонки, которая в течение многих лет затопляла всю улицу, за что ему стали благодарны жители этой улицы. На участке из дешевых стройматериалов, бывших уже в употреблении, он построил дом-кормокухню и свинарник.

Только за последние годы этот человек перечислил в Фонд мира шестьсот рублей, детскому дому — тринадцать тысяч рублей. Казалось бы, вклад в общее дело немалый, причем совершенно бескорыстный. Работает он, не щадя сил, здоровья, а мы, к сожалению, ничем не можем ему помочь; хозяйство его неузаконено: никому не принадлежит, и подвинуть решение этого вопроса ни ему, ни нам никак не удается. Большие трудности испытывает А. Галимзянов, особенно в зимнее время, с добыванием корма. Мы, члены общественного совета при Доме ребенка № 1, побывали в главном управлении общепита, жилищном коммунальном хозяйстве, просили помочь районную и городскую администрации, соответствующие министерства, но везде — отказ. Сейчас неясно будущее этого подсобного хозяйства, являющегося своеобразным неузаконенным филиалом Дома ребенка и положение самого тов. Галимзянова. Было бы большой несправедливостью, если бы общественность проявила равнодушное отношение к этому незаурядному человеку».

Из докладной председателя исполкома Бауманского райсовета г. Казани:

«Гр-ну Галимзянову А. Г. было дано устное разрешение на содержание не более пяти свиней. В настоящее время он содержит двадцать две свиньи, что является нарушением санитарных норм. Кроме того, он самовольно построил хозяйственные постройки и дом на этом участке. Гражданин Галимзянов письменно предупрежден о сносе дома...»

Из заявления главного врача Дома ребенка № 1:

«На деньги, которые безвозмездно перечисляет детям Дома ребенка № 1 А. Галимзянов, за последнее время были приобретены: оборудование для физиотерапевтического кабинета, музыкальные инструменты, в том числе пианино, цветной телевизор, электрокамины, детская мебель, нательное белье, верхняя одежда и т. д. Бауманским исполкомом народных депутатов тов. Галимзянову был выделен участок в тупике ул. Межлаук возле железной дороги на месте бывшей свалки. Построив там свинарник и дом-кормокухню, А. Галимзянов решил выращивать свиней в еще большем количестве с целью перечисления выручаемых за них денег в дар детям Дома ребенка.

Столкнувшись с трудностями в обеспечении свиней кормами, он обратился ко мне и общественному совету Дома ребенка с просьбой о юридическом закреплении этого участка как подсобного хозяйства Дома ребенка. Мы обращались в управление общественного питания, в горжилуправление, в министерство коммунального хозяйства, в райисполком с просьбой: а) об официальном закреплении за тов. Галимзяновым выделенного ему участка; б) об оказании ему помощи в приобретении кормов.

От юридического же закрепления этого участка за нами и оформлении его как подсобного хозяйства Дом ребенка категорически отказывается...»

Медленно, внимательно смотря под ноги, пробирался я по одной из самых расхристанных, затрапезных улиц города. Собственно, это почти в центре Казани, рядом — рынок, железнодорожный вокзал. Свернешь с какой-нибудь более или менее благополучной улицы в проулок, и вдруг перед тобой — море. К тому же была весна, пора половодья. Но в Казани такие парадоксы, как огромные непроходимые лужи на улицах, встречаются порой даже и летом. Город древний, большой, немного безалаберный, без хозяйского глаза, и вообще богат на всякие парадоксы. И вот к одному из ее жителей, судя по всему, великому парадоксалисту, я и шел знакомиться. Где-то в дальнем заброшенном тупичке этой самой улицы Мартына Межлаука должен красоваться зеленый забор и белый домик, слитый из гипса и опилок.

Что мне было известно тогда об этом человеке?

Это позже, через несколько месяцев, я зайду в горисполком, и в приемной по жалобам мне дадут посмотреть довольно толстую папку с документами: «Дело № 2891. А. Галимзянов». Но до папки с документами было еще далеко, и тогда я знал только, что этому человеку за сорок, возраст самый активный, что он возчик винного магазина, но никогда в жизни не брал в рот ничего спиртного. Слышал я еще, что этот возчик (в прошлом он был еще милиционером, шофером, слесарем) какой-то непонятный альтруист: последние пятнадцать лет занимается своего рода благотворительными делами, попечительствует над брошенными родителями детьми. Перевел, по слухам, на их счет бог знает сколько денег, заработанных посредством откорма свиней. Но слухи слухами, а насколько все, что я слышал, соответствует правде?

Открываю калитку. Лают собаки — маленькие, большие. Бродят курицы. Коза с козлятами. Кошки. В загоне — крупные стокилограммовые чушки, роют своими твердыми пятаками землю. Какой-то человек в телогрейке, сапогах бросается навстречу. На голове чудом держится шапчонка, глаза горят живым блеском. Стремительно протягивает руку, улыбается.

— Вот пришел взглянуть.

— Хорошо! Давайте! Артур! Фу! — кричит он собаке, мешающей нам разговаривать.

Через две минуты мне уже кажется, что мы знакомы целую вечность. Новый знакомый показывает свое хозяйство, жестикулирует, смеется. Веселый, радостно-доверчивый человек.

— Вот тут пруд будет, а тут деревья посажу. Песок надо еще привезти. Болото было, свалка! Неделю назад два начальника входят. Смотрели-смотрели, потом один говорит: сносить тебя будем. Я говорю: вот здесь пруд выкопаю, рыб разведу. А другой говорит: ему про снос, он про рыб, что с дураком разговаривать?

— И что? — улыбаюсь я.

— А что? Пошли.

— А вы что?

— Я песок привез. Хорошо, чисто стало, а?

И новый знакомый опять засмеялся, словно подтрунивая над самим собой и над людьми, пришедшими с проверкой. И позже, где бы я его ни встречал — на улице ли, когда он ехал на своей телеге, возле магазина ли, когда случайно проходил мимо и видел, как быстро и ловко он грузит на телегу ящики или на его «свиноферме», всегда передо мной оказывался человек уверенный, радостный, счастливый и словно бы даже какой-то беззаботный.

— Хорошо, а? Солнышко какое светит, а?

Другого бы напугала угроза, нависшая над «делом» жизни. Его — нисколько.

Человек «дон-кихотского» настроя души — человек загадочный. Давно приглядываюсь к нему. Давно пытаюсь его понять. Не просто распознать, что стоит за таким человеком в жизни, случайно его появление или означает существование какого-то закономерного явления, что за течения времени, или, быть может, протест против каких-то течений породили его странную бесконечную душу.

В самом деле, подумайте, в течение пятнадцати лет, помимо работы, нести на себе еще тяжесть тяжелейшего физического труда, но не брать себе за этот труд ни копейки? Зарабатывать крупные суммы денег, но часто даже не видеть их? Деньги обычно даже не появлялись у Асхата Галимзянова в руках, а по его заявлению перечислялись в детские дома. И никто не принуждает его вести такую жизнь, никто не понукает, кроме собственной души.

Природа корысти ясна. Но природа бескорыстия в какой-то мере непонятна, странна. Где причина отсутствия в человеке естественного эгоизма?

Помню, я смотрел на свиней Галимзянова и думал о количестве затрачиваемого труда. Двадцать пять свиней — это пятьдесят ведер еды ежедневно. Где-то эти пятьдесят ведер надо найти. Найти, привезти, сварить в котле.

Весной и летом для Галимзянова это, наверное, не проблема, рядом рынок с горами отходов, а зимой? Была у него еще и лошадь, помощник в работе, две овчарки со щенками и громадный ньюфаундленд; дома, где жил с семьей, болонка и кошка с котятами да какие-то певчие птицы.

Как-то прихожу на «свиноферму» на улицу Межлаука и вижу: две новых собаки — дворняжка и овчарка. Откуда? Оказывается, привел их Асхат Галимзянов из вивария ветеринарного института. Были собаки подопытными, подверглись операциям, а теперь вот не нужны...

«Всю жизнь с животными», — сказал он мне мимоходом.

Позже я узнал, что два года назад воспитывал он у себя еще и волчонка. Восемь месяцев жил волчонок в его семье, а потом Галимзянов отвез его в лес. Пишу об этом не для того, дабы подчеркнуть чудаковатость моего героя (человек, он, конечно, с неожиданностями), а для того, чтобы сказать, что такая «абсурдная» с точки зрения здравого смысла жизнь для него, видимо, норма. Если уж он попечительствует над животными, то как же не позаботиться ему о детях, брошенных родителями? Детях, определяемых государством в Дом ребенка?

Естественно, эта попечительская деятельность даром не дается. В час ночи приходится ложиться, а в пять утра быть уже снова в деле. И так десятки лет.

Конечно, все это немного фантастично, неправдоподобно. Но у каждого человека своя собственная «форма жизни», которую он находит и которой следует. «Форма жизни», которую нашел для себя Галимзянов, по-видимому, его устраивала, во всяком случае он производил впечатление счастливого человека. Хотя другой бы на его месте... Семнадцать лет назад с его женой случилось несчастье, и все эти годы она — на первой группе инвалидности, из дома не выходит. А это значит, что все домашние хлопоты лежат опять же на нем. Правда, тут, конечно, первые помощники — дети. Сын Радик работает уже на заводе, а Ляля учится на швею в техническом училище. Они, надо сказать, и единомышленники отца. Сын, когда принес первую получку домой, отсчитал тридцатку: «Будешь посылать деньги детям, переведи и эти».

Необычный человек — необычная семья. Галимзянову не жалко перевести чужим детям сразу три-четыре тысячи денег, заработанных тяжелейшим трудом, а купить своим на «толкучке» фирменные джинсы за двести рублей — жалко. На такую «безумную» трату Галимзянов никогда не пойдет. Не пойдут на это, что удивительно, и сами дети. На это им тратить деньги тоже «жалко».

Есть люди, идеи у которых находятся как бы на кончиках пальцев. Мысль у них может немедленно превращаться в результат, в дело.

Раньше в течение многих лет Асхат Галимзянов держал свиней под гаражом во дворе дома, где жил. В этом гараже находилась его казенная лошадь, с которой он работал в магазине возчиком. И вот в этом-то гараже-конюшне он и вырыл глубокий подвал, в котором и стал держать свиней, придумав хитроумные устройства для механизированного кормления и уборки навоза. По ночам на двух овчарках или на ньюфаундленде вывозил навоз на свалку. Все это в буквальном смысле «подпольное» и совершенно фантастическое предприятие много лет существовало с единственной целью: чтобы вырученные от сдачи свиней деньги можно было переводить на счет Дома ребенка.

Наивно думать, что эта деятельность сопровождалась громом оваций. Напротив, какой-нибудь жулик может, как мы видели, остаться незамеченным, дабы не «попортить отчетность», «процент», но добрый человек иным деятелям наверняка покажется сверхподозрительным.

Проверяемый со всех сторон альтруист-возчик просил у властей района, чтобы ему дали какой-нибудь участок — ему хотелось выйти из «подполья». Как раз была принята в стране Продовольственная программа, и по ходатайству общественного совета Дома ребенка ему выделили, наконец, место. Собственно, не место, а, как уже говорилось, свалку. Мусора там было навалено с двухэтажный дом. Но что такое свалка для Галимзянова? Он нашел бульдозер, машину, за неделю все расчистил, привез щебень, песок, глину, торф, за два дня из опилок и гипса слепил дом-кормокухню. Где-то нашел полусломанный котел, в котором варят битум. Отремонтировал его, приспособил для готовки еды свиньям. Короче, через две недели благотворительное «предприятие» странного человека начало полностью функционировать на новом месте.

Расширяя свою свиноферму, Галимзянов мечтал в первую очередь о том, что превратит он ее в подсобное хозяйство для Дома ребенка, что будет здесь Дом ребенка хозяином, а он, Асхат Галимзянов, — бесплатным работником. Видел в своих мечтах, как разобьет пруд и разведет в нем карпов, чтобы и свежая рыбка была у детей.

В гаражный, «подпольный» период он держал обычно семь-восемь свиней. На новом месте завел на первых порах двадцать две чушки, потом двадцать пять. В качестве ближайших планов была у мечтателя-свинаря с улицы Межлаука цель посадить ели на территории Дома ребенка, а у входа в него поставить памятник детям. Самый настоящий памятник, созданный самым настоящим скульптором!

Но право, порой так комична или даже трагикомична жизнь. Она сама по себе гениальный художник и выписывает порой совершенно фантастические узоры, какие не придумает и писательское воображение.

Все мечты и планы Галимзянова оказались никому не нужными. Председатель райисполкома, разрешивший Галимзянову занять клочок до предела захламленной земли, теперь, увидев его, срывался: «Ты меня своими свиньями в гроб загонишь!» Главный врач Дома ребенка была тоже в панике: «Не надо ни карпов, ни памятника, ни подсобного хозяйства!»

Если в прежние годы размеры «благотворительных» взносов Галимзянова были сравнительно небольшими (где-то восемьсот — тысяча рублей в год), то с выходом «предприятия» из «подполья» на белый свет и с увеличением масштабов (в эти годы ежегодные взносы перевалили уже за четыре тысячи) — результаты его попечительской деятельности людям переваривать становилось почему-то все труднее. И ломали головы районные и городские власти, не знали, что делать с ним. Не вписывался ни сам Галимзянов, ни его «свиноферма» в существующие параграфы, нормы, инструкции, положения. Оформить свиноферму как подсобное хозяйство? Но какой администратор возьмет на себя такую обузу? Он сам будет там бесплатным работником? А если заболеет? Да и что такое — бесплатный работник? Такого вообще нет в природе вещей и никогда не существовало в природе ни одного общества. Нельзя, невозможно.

А что же возможно? Что нужно?

А нужно, оказывается, еще раз проверить этого человека. И вот мечтателем-свинарем снова интересуются ОБХСС и уголовный розыск — на предмет «обоснованности» его благотворительной деятельности. Им интересуется пожарная служба — как там у него с «электрической проводкой»? Санэпидстанция тоже озабочена — как у него там с «выплодом мух»? Его проверяют и перепроверяют все районные инспектирующие службы. А служба главного архитектора города вдруг пускает даже в ход версию о самовольном захвате участка. Часто над головой веселого альтруиста собираются внезапные грозы. Однажды пригоняют бульдозер с приказом: пустить все под откос. И только немедленное вмешательство общественности спасает его «благотворительное предприятие» от полного физического краха.

Иной недоверчивый читатель здесь, чувствую, может даже пожать плечами: а не придумывает ли все эти подробности автор, не заносит ли его? Бывает ведь так, увлечется человек, а там пошло-поехало... В самом деле, с одной стороны, иконообразная фигура какого-то странного непонятного «практика добра», а, с другой стороны, не менее странная, можно сказать, гротесковая реакция на это добро? Возможно ли это? Так ли это?

Но вот передо мной вновь материалы дела № 2891.

Что там есть еще в этом фантастическом деле?

Из справки начальника УВД Казанского горисполкома:

«По ул. М. Межлаук Галимзянов А. Г. в настоящее время держит двадцать пять голов свиней и пять собак. Свиней Галимзянов начал держать, не имея на то разрешения. Впоследствии ему якобы разрешили держать их, но документов на руки не выдали. Ежегодно он осуществлял продажу свиней на центральном рынке Бауманского района г. Казани по три рубля пятьдесят копеек и по четыре рубля за килограмм. Деньги от продажи он переводил на расчетный счет Детского дома, расположенного по пр. Ямашева, дом 88‑а. Это продолжалось до 1983 года. В детдом Галимзянов за это время перечислил более десяти тысяч рублей.

Весной 1983 года Галимзянов обратился в Бауманский исполком с просьбой узаконить его подсобное хозяйство для содержания свиней. Осмотром помещения занимались архитектор Э. Дубивко и главный врач санэпидстанции района Р. Караулова, которые якобы разрешили ему содержать свиней, но не более одиннадцати голов, однако это разрешение Караулова впоследствии у Галимзянова изъяла. Установлено, что пищевые отходы для кормления свиней он собирал во дворах жилых домов, на колхозном рынке, а также в столовой № 1, расположенной по ул. Лево-Булачная, столовой № 44 при педагогическом институте и в детсаде № 151, расположенном по ул. Нариманова. Пищевые отходы Галимзянов похищал обычно в ночное время, как заявляют администратор столовой Н. Сайфуллина и заведующая детсадом Н. Бушуева. Кроме того, розыскными мероприятиями установлено, что Галимзянов использует государственную лошадь и на колхозном рынке Бауманского района занимается подвозом сельхозпродуктов торгующим гражданам, которые с ним расплачиваются наличными. Так, 16 апреля 1984 г. Галимзянов подвез три мешка урюка колхознику Джураеву О. А., приехавшему из Ленинабадской области, с улицы Межлаук до рынка, получив 3 (три) рубля. 18 апреля 1984 года Галимзянов подвез десять мешков урюка Роджобову М. Р., жителю Исфаринского района Ленинабадской области, с ул. Тукаевской до рынка, получив 10 (десять) рублей. Каких-либо документов на стройматериалы, из которых построено подсобное хозяйство для содержания свиней, Галимзянов не предъявил, объяснив, что строительный материал он брал где придется, в основном с домов, которые шли на слом или капитальный ремонт...»

Из акта по проверке режима работы возчика магазина № 110/117:

«Нами, работниками торга, инспектором отдела кадров Сулеймановой, старшим бухгалтером отдела зарплаты Кудрявцевой и старшим бухгалтером финансового отдела Бакировой 4 мая проверена работа возчика А. Галимзянова. В момент проверки с 15 до 16 ч. на рабочем месте Галимзянова не было».

Из объяснительной записки директора магазина № 117:

«Довожу до сведения, что 4 мая 1984 года возчик Галимзянов с 9 до 10 часов 30 минут вместе со мной находился в Управлении внутренних дел с целью дачи объяснений. После этого из магазина № 110 привез ящики для приемного пункта стеклопосуды и должен был ехать за пряниками...»

Вот такие дела.

Разочаровавшись одно время в театре, я было перестал писать пьесы, а после знакомства с Галимзяновым поневоле стал думать: уж не написать ли все-таки еще одну? И именно в жанре трагикомедии. Представляю одну из сцен: сотрудники уголовного розыска разрабатывают операцию по поимке его с «поличным». Самый опытный розыскник-снайпер в течение трех суток не сводит с него глаз. И вот она — долгожданная минута! Три мешка урюка подвез! Поймали мошенника!

Из докладной записки заместителя председателя исполкома Казанского горсовета:

«Исполком городского Совета считает недопустимым оформление скотного двора гр. Галимзянова, расположенного в городе, как подсобного хозяйства. Самовольно воздвигнутые строения подлежат сносу, а территория — благоустройству».

Во многих документах, находящихся в деле № 2891, я ощущал какое-то скрытое недоброжелательство. Оно таилось не только в содержании. Оно проступало наружу в первую очередь сквозь стиль, тональность фраз.

Странно, почему мы, люди, так недоброжелательны к добру? Почему оно словно даже оскорбляет нашу природу? Нет пророка в своем отечестве? Нет пророка в своем времени?

Рассказываю о Галимзянове своим знакомым. Наблюдаю реакцию. Почему он для многих как соринка в глазу? Рассказывал и вдруг ловил какое-то недоверие к рассказу. Оказывается, неправдоподобен. Его главный поступок, оказывается, нуждается в каких-то дополнительных обоснованиях. Своим неправдоподобным присутствием в мире он словно как-то даже обижает людей. В самом деле, два полюса: свиньи и недостижимо (и непостижимо) высокая духовность. А какой «мостик» их соединяет?

— Пусть он сначала меня убедит, что это нормальный поступок, лишенный всякой задней мысли, — вдруг заявил мне один из моих собеседников.

— А почему он должен тебя еще и убеждать?

— А потому, что иначе он проходимец!

Одни вдруг называли его скрытным, тайным кулаком. Другие объясняли его склонность к «попечительству» тем, что он, Галимзянов, вероятно, из породы неудачников. Логика здесь была такая. Нормальный, здоровый человек не будет заниматься всеми этими делами так долго. Самым распространенным объяснением было? что он — человек с «приветом». Фигурировало и такое мнение: своим альтруизмом он якобы хочет замолить какие-то свои грехи. Судя по тому, что человек не успокаивается много лет, грехи эти, вероятно, ужасны. Не потому ли его все проверяют и перепроверяют? Надо бы проверить по-настоящему. И, наконец, некоторые считали, что казанский возчик переводит крупные суммы денег на счет Дома ребенка и в другие детские организации всем назло. Был же Герострат, почему бы не быть и его антиподу, но по сути своей такому же Герострату? Несовершенный еще мир можно унижать добром так же, как и злом. Стоит только ткнуть миру в нос это добро как некий недостижимый идеал!

— Кто его просил заботиться о детях? Что, государство о них не заботится, что ли? Нашелся благодетель! Выполз откуда-то из навоза и решил мир удивлять!

— Почему же не заботится? — улыбался я. — Государство о детях, у которых по какой-то причине не оказалось родителей или от которых они отказались, заботится. Но разве будет лишней еще и забота о них какого-нибудь обыкновенного человека? Может, этот человек и родился только для того, чтобы о ком-то заботиться?

— А что, эти дети помрут без него? И без него обойдутся!

— Для того же Дома ребенка в Казани выстроили новый дом. Кстати, подарок детям от государства. Дети переехали, но вдруг пришли внезапные холода, а с отопительной системой что-то неладно. Галимзянов на своей телеге тут же привез десятки рефлекторов. Закупил сразу в магазине на триста-четыреста рублей. Разве может противоречить заботе государства чья-то человеческая забота?

— Все равно дурак этот твой Галимзянов или спекулянт!

Чувствовалось, в любую из этих версий некоторым людям поверить почему-то было легче. Принять же, что человек просто добр, изначально бескорыстен и добр, почему-то было крайне трудно. Что ж, и решению знаменитого Швейцера, врача и музыканта, ехать в Африку отказывали в разумности, усматривая в нем нечто патологическое. Ну, а как же сам альтруист с улицы Межлаук, сам «новый» человек в лице Галимзянова, объяснял философию своего поведения, смысл своего «попечительства?» Что он сам говорил?

А он в общем-то почти и не говорил об этом. И в этом заключается, пожалуй, главный парадокс. Он больше говорил, извините, о свиньях и о том, как их выходить и прокормить. Как навоз вывезти. Об этом были все заботы.

Как-то, все-таки не выдержав, я спросил его:

— Слушай, Асхат, а зачем ты все это делаешь?

— Зачем? — он улыбнулся. — Мать у моей жены в детдоме воспитывалась. Надо помнить. Потом, когда в деревне мы жили... После войны туго было в деревне. Колхоз нам помогал!

В одну из других встреч он как-то обронил, что и он, и его жена, и дети «не любят деньги». Как-то вспомнил, что когда первый раз послал деньги, родители — тогда еще они были живы — этот его поступок одобрили. В другой раз сказал, что «так» жить ему «нравится».

— Холодильник полный! Телевизор есть! Жена пенсию получает, — он загнул палец. — Дочка — стипендию, сын зарплату приносит. У меня оклад. А зачем лишние деньги? Лишние деньги счастья не дают. От больших денег человек портится.

Удовлетворят читателя все эти объяснения? Меня они в общем-то удовлетворили.

Летом 1984 года Галимзянов сдал выращенных свиней заготконторе. Из 4168 рублей, причитающихся ему, пятьсот рублей было перечислено им на счет казанского Дома ребенка № 1, своим старым знакомым, а ровно три тысячи рублей бухгалтерия заготконторы, по его заявлению от имени его семьи, перевела на счет Интернациональной школы-интерната им. Стасовой в Иваново, в которой воспитываются дети-сироты различных национальностей, оставшиеся без родителей — маленькие палестинцы, ливанцы, дети из Афганистана, Никарагуа. Остальные деньги (минус еще почтовые расходы) пошли на приобретение новой партии поросят.

Здесь жизнь — это часто бывает с Галимзяновым — снова показала свою трагикомическую маску. Больше половины поросят, проданных ему колхозом «Победа» Лаишевского района при содействии Лаишевской заготконторы — тут же погибло. Были они кашляющие, простуженные, дохленькие. Пришел ветеринарный врач, увидел огорчение человека: «Давай, я тебе справку напишу, что они продали тебе бракованных! Вытребуешь у них деньги!» — «Зачем вытребовать? Не в чей-то карман ушли, колхозу, государству». Не о том болела душа у человека, что деньги потеряны. Душа болела у него о другом, о том, что плохо дело поставлено в колхозе «Победа». И об этом стал он толковать с ветеринаром. Никакую справку не взял, конечно. Махнул рукой, а в ближайшее воскресенье прикупил на рынке пятнадцать поросят. Надо ли говорить, что каждый поросенок на рынке стоит 35—40 рублей.

Что дальше? То же самое. Новый круг. Столь же трагикомический.

Как интереснейший роман о великом энтузиасте-одиночке, своего рода Дон-Кихоте наших дней, читал я материалы дела № 2891, заведенного на Галимзянова в приемной по жалобам Казанского горисполкома. Одним из интереснейших впечатлений жизни стало и знакомство с ним.

Я рассказал о нем читателям журнала «Смена»[1]. После публикации очерка в редакцию хлынули сотни писем.

«Я завидую ему, этот человек нашел свой путь. Пойти на почту и отправить телеграфом какую-то сумму не так уж обременительно, такие люди встречаются, но этот человек отдает не только свои сбережения, а практически всю свою жизнь, все свое время тому, чтобы у брошенного родителями ребенка прибавилась лишняя (не по «смете», не по «утвержденному бюджету») игрушка. Конечно, обманщик понятнее, он весь на ладони, а такой человек — загадка...» (Н. Карпенко, Макеевка). «Первоначально я подумал, что передо мной материал из «социальной экзотики». Но вы правы, за конкретным поступком, за реальным человеком стоит явление, которое требует философского осмысления. Интересный, любопытный, интригующий воображение тип человека. Кто знает, может быть, попав в Казани на улицу Межлаука, люди, особенно приезжие, будут спрашивать, а где здесь дом Асхата Галимзянова? Этот человек — достопримечательность города, причем в лучшем смысле слова. Дело не только в том, что он помогает детям-сиротам. Он помогает, сам того не зная, и многим другим людям, утверждая в своей правоте одних и выправляя искалеченные души других. Мы слышим о нем, и нам становится легче...» (В. Лебедев, Гусь-Хрустальный.) «Это человек нового, коммунистического общества, человек, для которого работа на благо общества — простая естественная потребность. Удивительно и другое. Он как будто бы и не видит, и не ощущает черных сторон жизни, весь освещенный своей целью. И я, кажется, его понимаю: он боится, наверное, что ему не хватит его жизни, чтобы все свои мечты воплотить в реальность...» (В. Чемурзиев, село Дубовское).

Так примерно оценило модель жизни, которую избрал для себя казанский возчик-альтруист Асхат Галимзянов, общественное мнение страны в лице многочисленных читателей журнала. И почти в каждом письме вопрос, как дальше сложилась судьба его дела? Над его «фермой», которую он устроил на месте выделенной ему районными властями бывшей свалки мусора, постоянно висела угроза сноса. Как обстоят дела с ней? Продолжает ли он свою «меценатскую» деятельность? Имеет ли возможность продолжать?

Новый круг его жизни, повторяю, был так же величествен и комичен.

Случилось неожиданное. Раньше ему не давали кормовых отходов — добывал их сам, где придется, — а тут вдруг дали. Целых два бачка. Проявил отзывчивость бригадир службы, собирающей отходы в районе. Произошло это на третий день, как купил Галимзянов новую партию поросят, и в тот же день пять поросят лежали уже на его ферме мертвыми. Исследование показало: погибли они от крысиного яда. И дальше шло все как наваждение: поросята гибли один за другим. Он покупал на базаре новых, и новые погибали. Уже не брал корма, который ему предлагали, сам искал. Но открытый бачок стоит на телеге, а к телеге ведь не прикован: то в магазин надо зайти, то еще куда-нибудь...

Многое пережил за эти месяцы Асхат Галимзянов, о многом передумал. Часто вспоминалась ему фраза, брошенная одним деятелем районного масштаба:

— Больше свиней не держи. Купишь — отравлю!

Когда обратился к этому деятелю с вопросом, услышал:

— Вот до чего ты своей антисанитарией соседей довел! Свиней у тебя травят!

Крысиным ядом ударили по «благотворительной» деятельности нашего героя, направленной им на благо детей-сирот. Другой бы, может быть, озлобился, отступил, махнул рукой. Но Галимзянов из «непробиваемых». Снова и снова покупал он поросят. Залезал в долги, вырастил очередную партию. Правда, на этот раз не так много. Расходов на всей этой операции потерпел на три тысячи рублей, а выручил всего тысячу четыреста. Казалось бы, надо о себе подумать, но подходила дата — 22 апреля, день рождения В. И. Ленина, — когда обычно Галимзянов привык вносить свой очередной взнос на счета детских организаций. И тысячу рублей он опять переводит на счет Ивановской интернациональной школы-интерната, а четыреста рублей на счет казанского Дома ребенка № 1. И тут же заключает договор на выращивание бычков со знаменитым колхозом «Серп и молот» в пригородном селе Шапши.

— Быков уж никто отравлять не стал, — рассказывал он, словно посмеиваясь и над самим собой, и над причинявшими ему беды людьми. — Договор есть. Боятся, шум пойдет. В Шапшах свой ветеринарный врач есть.

Помню, я спросил несколько позднее обо всей этой истории главного врача санэпидстанции Бауманского района Р. Караулову:

— Раиса Васильевна, что это была за странная история с отравлением свиней у Галимзянова? Как вы ее объясняете?

— Я услышала об этом впервые от Галимзянова, когда пришла к нему с обследованием. По-видимому, дезинфекционная станция раскладывала приманки. Там же частный сектор. Может быть, крыс травили?

— А что, такую операцию производят без спроса, не ставя даже в известность людей?

— Нет, обычно это делают по договоренности! Здесь деньги надо платить. Вы поинтересуйтесь в городском отделе профилактической дезинфекции...

Оставим этот детективный сюжет, впрочем, один из многочисленных сюжетов-отростков в жизни нашего Дон-Кихота с улицы Межлаука. Вернемся к главному сюжету его бытия.

Публикация статьи в журнале сняла лишние неприятности, но не изменила жизни Галимзянова. Днем, как и прежде, он со своей телегой обслуживал магазины, к которым был прикреплен. Утром и вечером кормил быков, ухаживал за больной женой. Но приехали две женщины из Одесской студии телевидения — снимать сюжет о нем. Казанская студия телевидения тоже не прошла мимо его «идеи» — приходилось Галимзянову порой уже не быть собой, а изображать себя. Надо сказать, это у него не очень получалось.

— Надо быков кормить, — озабоченно вздыхал он, стоя перед кинокамерой. — На работе ругаются.

Только «отсняли» Галимзянова одесситы с казанцами, приехали два кинематографиста из Новосибирска — с мыслью сделать о нем фильм. На работе в самом деле ругались. Торговым работникам было обидно, что телевизионщики и кинематографисты интересуются простым возчиком Галимзяновым, а не ими, занимающими в торговой сфере более крупные, серьезные и ответственные должности. Шла своя борьба и здесь — раздавались телефонные звонки, звучали басовые интонации в голосе, возникало искреннее недоумение.

Приходили письма к Галимзянову. В одном из писем незнакомая женщина из Орловской области просила у него взаймы полторы тысячи рублей, а у авторов другого письма аппетит был больше — они просили сразу три тысячи. Зато в другом письме была радость открытия человеческого в человеке: бывшая учительница из Воронежа Г. Кондрашова прислала пятнадцать рублей — «для детей» — и написала, что будет присылать такую сумму ежемесячно. Галимзянов восхищался этим человеком: «Какие есть на земле благородные люди! Как только подсказать, чтобы высылали прямо на счет Дома ребенка!»

Один из дней принес и вовсе трагикомический сюрприз. На пороге его квартиры появилась незнакомая русская женщина с ребенком. Приехала из Тюмени — и именно к нему. Трудное безвыходное положение. Не поможет ли он, Галимзянов, на год-полтора определить девочку в казанский Дом ребенка. Дом ребенка в Казани отказал женщине. Сфера его действия — Татария. В Тюменской области есть свои детские дома. Но женщина приехала в Казань к Галимзянову именно потому, чтобы никто в Тюмени не догадался и не узнал, что она оставляет ребенка.

Дома у Галимзянова состоялся домашний совет. Жена, инвалид первой группы, высказывалась за то, чтобы оставить девочку у них дома. Не против этого были ни дочь Ляля, ни сын Радик.

— Красивая девочка, — рассказывал мне Галимзянов в это время. — Полтора годика. Надо по-крестьянски решать. Все дети — наши! Здесь хоть немецкие дети, хоть китайские, хоть тюменские! Дети есть дети — безвредные, помощи просят. Уж если в нашу семью человек попал, накормим, место найдем!

Квартира у Галимзяновых обыкновенная — двадцать семь квадратных метров, две комнаты. Кухни нет, печное отопление, газ. Асхат Галимзянов собрался уже идти в магазин покупать деревянную кроватку — «рядом с женой поставить хотели», — но Дом ребенка № 1, видимо, пожалел своего давнего «мецената», определил в порядке исключения девочку к себе. Но и тут наш Дон-Кихот не успокоился. Написал заявление в Дом ребенка, чтобы деньги на содержание девочки (где-то двадцать-двадцать пять рублей в месяц) в течение будущих полутора лет взимали с него: женщина убедила его, что действительно находится в трудном положении, и он счел необходимым ей помочь.

Между тем своя драматургия, свой сюжет разворачивались вокруг Галимзянова в местных органах власти. После публикации очерка в «Смене» главный редактор журнала А. Лиханов направил руководству республики письмо с просьбой разобраться в истории с Галимзяновым и по возможности помочь ему, дабы он в своей благородной деятельности был избавлен от неожиданных неприятных казусов. Но на районном уровне власти упорно продолжали вести прежнюю политику.

В деле № 2891 появлялись новые документы:

«Проверкой установлено: гр. Галимзянов А. Г. содержит на своем участке 16 голов крупного рогатого скота, а также коз и кур. Расстояние от построек, где содержатся животные, до двухэтажных жилых домов по ул. Межлаук составляет соответственно 29 и 38 метров... Навоз собирается прямо на территории двора и служит выплодом мух. Между тем содержание скота в городах допускается лишь в районах индивидуальной застройки. На основании вышеизложенного санитарная служба считает содержание животных на данной территории в центре города недопустимым».

Это мнение уже знакомой читателю Р. Карауловой. Его подкрепляли подписи энтомолога В. Соколовой и помощника энтомолога Р. Мамонтовой.

Асхат Галимзянов так прокомментировал появление новой комиссии:

— Пришли комаров искать. Наш район самый запущенный в городе. Помоек в каждом дворе они не видят, мух не видят, у меня трех мух увидели. На улицу посмотрите! Завяжите любому глаза и сюда привезите. И поставьте. Кто скажет, посмотрев на улицу, что это город, а тем более центр города? Вон, один из домов, до которых они расстояние мерили. Развалины одни, а завтра и их не будет, на дрова растащут. В аварийное состояние барак пришел, людей выселили, а эти комароискатели расстояние меряют. Я еду на телеге, меня то и дело просят: «Асхат-абы, довези! Асхат-абы, через лужу перевези!» Если бы умный какой начальник нашелся бы, спросил бы меня: вы животных, Галимзянов, любите? Люблю. Давайте мы вам позволим не шестнадцать голов держать, а сто. Место вам отведем хорошее. Сможете? Смогу! В воскресенье на базаре спроси, откуда мясо на рынок привозят? Из Ульяновской и Горьковской областей! Только они кормят нас. Из Татарии ничего не поступает.

По-государственному мыслил наш Дон-Кихот, по-необычному жил и работал. Как о манне небесной мечтал об «умном начальнике». Придет «умный начальник» и разрешит все сомнения, ликвидирует все напрасные беспокойства и тревоги. Останется только одна большая чистая пожизненная работа, направленная на благо детей. Много трагикомического было в его жизни. По-своему как-то трагикомична, пожалуй, была и его «мечта» об «умном начальнике».

Но... жизнь — не сказка, хотя все же в ней иногда встречаются моменты, порой похожие на сказку: «умные начальники» все-таки нашлись и придумали они примерно то же самое, о чем мне говорил сам Асхат Галимзянов.

Разговариваю с заместителем председателя исполкома Казанского горсовета Р. Насыровым:

— Случай с Галимзяновым — случай трудный, особый. Мы все оказались в очень любопытном положении. Жизнь разнообразна, и все в ней, конечно, в каноны не входит. С нравственной стороны мы в нем не копаемся, мы не хотим ни хулить его, ни в чем-либо обвинять. Мы знаем, это абсолютно хороший человек. Больше того, человек странного нравственного склада с каким-то уникальным национальным чувством. Но есть одно «но». Надо выносить его ферму на другое место. Мы думаем по согласованию с ним отвести ему хороший участок. Словом, обижать его никто не собирается.

Встречаюсь с председателем Казанского горисполкома Р. Идиатуллиным:

— Мне импонирует доброта Галимзянова. Наше отношение к нему отражено в решении Совета Министров ТАССР и решении исполкома. Эти дела ему надо продолжать. Мы — не против. Наоборот, всецело — за. Но надо найти более приемлемый для всех вариант. Казань — это еще и тридцать восемь поселков, где мы поощряем содержание людьми скота и птицы. А для такой цели, какая у Галимзянова, тем более! Пожалуйста, мы ему поможем построить дом, усадьбу, отведем соответствующую территорию, поможем с кормами. Может, он хочет держать не шестнадцать голов, а сто? Пустим все в узаконенное русло. Улица Межлаука в её окончании, конечно, сегодня крайне плоха. Но эта улица носит имя революционера, павшего у нас в городе от белогвардейской пули, и мы ее не хотим оставлять в прежнем положении. Мы ее капитально благоустроим. Весь этот вопрос — и с улицей, и с фермой Галимзянова — надо решать капитально именно сегодня. Зачем откладывать на завтра?

Что же, решение мудрое, ничего не скажешь, не ущемляющее ни интересов города, ни интересов одного из ее наиболее замечательных жителей.

Но вернусь к главному сюжету галимзяновского житья-бытья — к его быкам и связанной с ними мечте. Я уже писал о ближайших планах Галимзянова посадить на территории Дома ребенка № 1 большие голубые ели и сделать самый настоящий памятник. Больших голубых елей в Горзеленхозе (может быть, и к лучшему) не оказалось, посадили ели маленькие и зеленые, а мысль о памятнике стала еще более реальной. Как-то прихожу к Галимзянову на его «ферму» и вижу его озабоченным:

— Быки хорошие, серьезные. Драться уже начинают. Мы тут как матадоры! Зоотехник на днях был: Скоро сдавать. Думаю, на четыреста шестьдесят килограмм некоторые вытянут. Четыреста двадцать килограммов — норма. Значит, каждый бык принесет тысячу двести. Общая сумма, считай, тысяч двадцать. За корм вычтут, я брал семь-восемь машин. Значит, тысяч шестнадцать можно на памятник отдать. Памятник пора делать. Быки хорошие! — убеждал он меня.

Еду к известным в Татарии скульпторам Раде Нигматуллиной и Виктору Рогожину. Муж с женой, они иногда работают вместе. Рада Нигматуллина прекрасно владеет детской темой, ее композиции всегда неожиданны и подлинно художественны, а Виктор Рогожин — художник социально мыслящий. Читали они или не читали очерк в «Смене»? Заказ необычный, невиданный — простой возчик заказывает монумент для Дома ребенка, расположенного вблизи одного из главных проспектов города. Власти не против. Не будут ли против художники? Не испугает ли их необычный заказ? Поверят ли они в реальность, в осуществимость этого дела?

Убеждать, слава богу, не надо. Заказ вызывает любопытство и интерес.

На следующий день знакомлю художников с заказчиком — с Асхатом Галимзяновым. Ласково гладя черного свирепого быка по морде, он говорит:

— Мое дело — быки, а ваше — памятник настоящий сделать. Из бронзы! Дети к красоте должны приучаться, — смеется, во рту торчит одинокий зуб. — После как сделаем, зубы пойду лечить. Сейчас некогда!

Памятник — дело не простое. Один из самых важных и препятствующих моментов — отливка модели. Где отливать скульптуру? Отливку в стране производят на Мытищинском заводе художественного литья и в Ленинграде — на заводе «Монумент-скульптура». Но там все забито заказами. Пойдут ли на каком-нибудь из этих заводов навстречу необычному заказу? Есть еще один вариант — обратиться к руководству Литейного завода КамАЗа. Пойдут ли там навстречу?

Работа над памятником началась. А Галимзянов мечтает — поставить памятник в Казани, а потом другой поставить в Иванове, на территории Интернациональной школы-интерната им. Стасовой. Предположим, на тему: «Дружба детей разных народов». Мечтает, но как человек дела уже договаривается с колхозом «Серп и молот» в селе Шапши о новой партии бычков в тридцать голов.

Удастся ли реализовать эту идею?

В один из дней к нему снова приходит главный врач районной санэпидстанции Р. Караулова в сопровождении майора и лейтенанта милиции. В руках предписание — очистить территорию от построек и скотины. О новом участке речи нет. Галимзянов должен подписать бумажку, и точка. Так на районном уровне стали, видимо, выполнять по-своему, «по-районному» зафиксированное в документах решение руководителей республики и города о передислокации по согласованию с Галимзяновым его «фермы» на новое место.

Галимзянов, человек ко всему привычный, только засмеялся, отмахиваясь от протянутой ручки с бумажкой. Бросился искать халаты.

— Хорошо, что пришли! Мундир снимай, майор. Ограду надо передвинуть, поможешь, — потом обернулся к растерянно стоящим Карауловой и молоденькому лейтенанту. — И вам работа найдется!

Члены очередной комиссии решили поспешно ретироваться. Галимзянов не успел и оглянуться, как услышал стук захлопнувшейся калитки. Он подошел к ней, недоуменно выглянул на улицу. Но размышлять особенно долго было некогда. Надо было кормить быков...

После публикации очерков о Галимзянове в редакцию и мне домой нескончаемым потоком все шли и шли письма.

«Конечно, эта история необычна. Все мы в основном стараемся что-то сделать для своего дома и семьи. Этот же человек особой души — фанатик альтруизма, действительно человек новой эры, новых побуждений и великой доброты. Он работает, не зная покоя и отдыха, для того, чтобы как-то улучшить жизнь ребятишек в Доме ребенка. Вне такой жизни он себя не мыслит, по-другому жить не может. Как бы хотелось взглянуть на этого человека, увидеть его лицо.» (К. Машукова, Ноябрьск Тюменской области.)

И снова и снова почти в каждом письме вопрос, как обстоят дела у этого человека, не сломили ли трудности его духа, остался ли он верен своей идее активного добра?

23 февраля 1987 года в Казани произошло событие, я думаю, неординарное — на территории Дома ребенка № 1, что находится на проспекте Хусаина Ямашева, был открыт памятник, созданный на средства казанского возчика. В самом деле, ситуация невиданная и необыкновенная: простой мужик заказал скульпторам монумент и вот дарит его городу, республике, детям.

Скульптор Виктор Рогожин и сам Асхат Галимзянов осторожно освободили памятник от закрывавшего его полотнища, и глазам сотен людей, пришедших на процедуру открытия, предстала большая многофигурная композиция «Сказка» — женщина-воспитательница в окружении детей, персонажей сказок и животных. В «штате» Дома ребенка появилась еще одна воспитательница и несколько детей.

Признаюсь читателям, минута открытия памятника была минутой и моей радости. Два года назад я свел Асхата Галимзянова со скульпторами. За эти два года было все — и споры, и ссоры враздрызг, и трудности, приходилось подчас вмешиваться, поправлять положение дел. Поставить крупный памятник в городе — не простое дело. И, глядя на осунувшееся, исхудавшее лицо Галимзянова, я думал об этом снова. Буквально накануне, выступая в одной из передач по Татарскому телевидению, я пригласил жителей Казани прийти на открытие необычного монумента, и было радостно видеть, что казанцы откликнулись на приглашение. Рядом со мной стоял пожилой человек, как оказалось, директор школы из далекой Рыбной Слободы, райцентра, отстоящего от Казани за сотню с лишним километров — несколько часов добирался он в город, волнуясь, что не успеет к открытию. Добро все-таки заразительно, мы все истосковались по нему в атмосфере рвачества, безразличия, равнодушия, воцарившихся было в какие-то годы в нашем обществе, и необычный духовный посыл Галимзянова, в принципе отвергнувшего границу между «моим» и «общим», пробуждал в душе каждого человеческое начало. И вдвойне было радостно, что этот духовный посыл увенчался по-настоящему большой, художественно-значимой работой.

Приятно было видеть среди выступавших на митинге официальных лиц — председателя райисполкома, заместителя министра здравоохранения ТАССР, секретаря райкома комсомола... До этой минуты во все долгие годы подвижнической деятельности Асхата Галимзянова официальные лица добрых слов по его адресу публично не произносили. Почему-то всех раздражало подсобное хозяйство, которое организовал этот человек в тупичке одной из самых захудалых городских улиц на месте бывшей свалки. Фантастично, непостижимо, но фактическая сторона преследований и гонений, которым он подвергался за свою благородную деятельность, зафиксирована в десятках протоколов, докладных и справок, подшитых в толстом томе. Я привел лишь их крайне малую часть. Об этих драматических и трагикомических обстоятельствах, предшествующих мигу победы, не следует забывать. Они много крови попортили нашему герою. И об этом я напомнил собравшимся, выступая на процедуре открытия памятника. По существу только публикации «Смены», мощная поддержка, какую оказали казанскому возчику сотни читателей, живущих во всех концах страны, их гневные письма спасли его «предприятие» от ножа бульдозера. Тогда ведь еще не был опубликован Закон об индивидуальной трудовой деятельности, не вступили еще в силу его идеи и положения. Отбиваться приходилось, сообразуясь с велениями совести, со своими представлениями о движении общества, а не со статьями закона, еще не существовавшего.

Прошла неделя со дня открытия памятника, и я снова в его хозяйстве. Сидим за столом в его доме-кормокухне. Рядом, отгороженные кроватью, стоят два бычка. Заболели, нужно домашнее тепло. На другой кровати, положив морду на подушку, лежит старая овчарка, давний член семьи Галимзяновых. Четырнадцать лет собаке, пришла последняя пора, и хозяин подворья заботливо кормит ее, держа миску у морды. Вечер, лошади Орлик и Васька — одна Асхата, другая его брата Талгата, который тоже работает возчиком — стоят еще нераспряженными после дневной работы. По маленькому двору носится жеребенок Буян. В загоне — сорок бычков канадской породы. Тут же собаки, кошки, бродят курицы. Большое население в семье Галимзяновых. И всех надо накормить, напоить.

— Развернуться хочется, — мечтает сын Асхата Галимзянова Радик, убежденный сторонник отца, его последователь. — Мы во всем зависимы. А нужен свой фураж, свои машины, чтобы не бегать по каждому пустяку. Чтобы получить полтонны барды, бегаешь целый день, высунув язык. Устаешь не от работы. От глупости. А если бы развернулись, смогли бы больше отдавать людям.

— А не жалко все время отдавать?

— А мы уж привыкли. У нас как бы обязанность появилась, долг лежит на душе — отдавать.

— Но ведь часто даже благодарности не услышишь в ответ. Как люди относятся к вам?

— По-разному. Большинство до сих пор не может понять, что никаких денег мы у себя не оставляем. Подозревают, что хитрим. Нормальный человек, мол, не может отдавать. Нормальный человек устроен, мол, так, что должен только брать.

— Ну, а что ты? Споришь?

— Нет, а зачем? Мы же никому свой образ жизни не навязываем. Они живут по-своему, мы — по-своему.

Разговариваю с Лялей, дочерью Галимзянова. Тоже убежденная последовательница идей отца. И помощница во всем.

— Чем я занимаюсь? — улыбается она. — Собаками занимаюсь, попугаев, канареек, домашних голубей кормлю. Клетки их чищу. Маленький жеребенок тоже на мне. Но главное — мама. Она ведь у нас инвалид первой группы вот уже семнадцать лет, а квартира у нас без всяких удобств. Дел дома хватает. Накормить мужчин надо, обстирать. Работа ведь у них грязная.

В последний год в доме у Асхата Галимзянова живет и его младший брат Талгат. Так уж случилось — не задалась у брата семейная жизнь. Как и все из рода Галимзяновых, человек он работящий, надежный, странный. Спрашиваю его о дальнейших планах.

— Дальше? Побольше бы быков держать! Да негде, участок маленький, задыхаемся. И вот еще хочу брату совет дать. Надо всем детям в первом детдоме заказать через казанский мехкомбинат шубы. Сразу большую партию на весь Дом ребенка. Теплые шубы из натурального меха! А то для заграницы шьют, а для детей не шьют.

— Это во сколько же рублей обойдется вся партия?

— Да они недорого стоят, — включается в разговор и сам Асхат Галимзянов. — Ну, тысяча, ну полторы! А то я ни разу не видел детей в шубах! Что это такое? Непорядок!

Вот такая команда помощников у казанского возчика-мецената. Подарил он в 1987 году Казанскому Дому ребенка № 1 новую машину «Нива» стоимостью одиннадцать тысяч рублей. На счет этого же Дома ребенка перевел две с половиной тысячи рублей, вырученных от продажи тарной базе нескольких тысяч деревянных ящиков, собранных в течение года на рынке. Сдав совхозу сорок быков, перевел в фонд чернобыльской трагедии десять тысяч рублей. Создание и установка памятника «Сказка» обошлась Галимзянову и его помощникам в восемь тысяч рублей. Но вот не перевели еще дыхания, а мечтают уже сообща о партии шубенок для детей-сирот (у каждого ребенка-сироты есть живые родители, между прочим), ищут номер счета, на который затем переводят восемь тысяч рублей народу Грузии, пострадавшему в том году от стихийного бедствия. Странные люди, заражающие и других людей своей добротой и бескорыстием.

Признаюсь читателям: в 1985 году, когда я писал первый очерк об альтруисте, дабы до конца понять мотивы его поступков, я решился на своеобразный эксперимент. Тогда у меня в одном из казанских театров шла пьеса «День Икс» о Джалиле, и я — хотя денежное положение у меня в то время было нелегким, приходилось занимать в долг — распорядился, чтобы гонорар за мои спектакли бухгалтерия театра перечисляла в Фонд мира. За год было перечислено около пятисот рублей. Но что такое эти пятьсот рублей по сравнению с десятками тысяч казанского возчика-альтруиста — копейки! Но я через эти копейки, пожалуй, лучше вгляделся в душу своего героя.

Часто люди бывают ограниченными какими-то параметрами, легко измеримы. Преследуют ближайшую выгоду, корысть, и эта корысть сразу же определяет их масштаб. Тип же бескорыстного человека являет собой какую-то духовную бесконечность, он неизмерим и потому таинствен, интересен, загадочен.

— Почему мне не жалко этих денег? — переспрашивает этот человек. — А чего их жалеть? На свои силы мы надеемся. Вон, еще сорок быков растут. Новые деньги будут. У меня мысли не о деньгах, а о быках и детях.

Читаю письма, пришедшие от читателей. Своего рода это коллективное размышление о природе добра.

«Как много еще в жизни людей, у которых нет ни сердца, ни чувства любопытства к живой жизни. Вместо того, чтобы радоваться, что на нашей земле появляются странные альтруисты, с которых, собственно, и начинается коммунизм, они порой заводят на такого человека «дело». Галимзяновы между тем — это как бы часть природы, окружающей нас, и, подобно самой природе, они, защищая других и помогая другим, мало заботятся о себе, а потому фактически беззащитны перед грубой чужой силой. В житейской суете мы, люди, можем грешным делом часто и обидеть такого человека, посмеяться над ним. Но как только такой человек покидает нас, мы остро ощущаем его отсутствие и долго жалеем о нем, поминая всегда добрым словом. В Москве есть улица, носящая имя Федора Гааза. Кто он такой? Известный поэт, полководец? Нет, скромный тюремный врач в царской России, большой подвижник, заслуживший благодарность потомков тем, что, не щадя сил и здоровья, старался облегчить страдания всем больным и несчастным, которых было тогда немало среди тех, кого гнали по этапу на каторгу. А в украинском городе Ромны есть улица замечательной русской женщины Александры Деревской. Имя города вообще ассоциируется с именем этой женщины, спасшей и пригревшей в годы войны сорок двух сирот. Она стала матерью двадцати шести сыновей и шестнадцати дочерей разных национальностей. Ныне ее уже давно нет в живых, но народная память о ней не угасает. В этом же ряду находится и Асхат Галимзянов...» (В. Синицин, Псков.)

«В то время, когда большинство людей занято заботами о своем собственном материальном положении, когда вещи часто становятся не предметами, необходимыми человеку, но все же второстепенными, а скорее препятствиями, ограждающими людей друг от друга и порождающими подчас вражду и равнодушие, конечно же, чистое бескорыстие выглядит чем-то странным, подозрительным, необычным. Если не глупым! Но как хороша, как прекрасна эта «глупость»! В самом деле, можно, оказывается, не брать деньги, а отдавать их и чувствовать себя счастливым. Можно трудиться с утра до ночи и не получать за этот труд ни копейки, ни благодарности и радоваться такой жизни, можно не покупать своим детям на «толкучке» импортное барахло и не слышать в ответ их ругательств, а, наоборот, получать от них постоянную помощь, духовную поддержку! Внутренняя природа этих людей совершенно иная. Ваш герой является человеком нового, коммунистического общества. Оказывается, такие люди уже родились, уже живут среди нас. Само рождение этих счастливых людей дает жизни замечательную перспективу». (А. Серков, Красноярск.)

Да, А. Серков, пожалуй прав. Во всяком случае, я, кажется, не встречал более счастливого человека, чем Асхат Галимзянов.

Но, наверное, утопично призывать всех следовать основным принципам его жизни. Кто-то, возможно, пойдет за ним, а большинство откажется. Путь Галимзянова — из труднейших.

Странна человеческая жизнь. Чем больше живешь, тем больше вопросов. И порой странен, загадочен, непостижим человек.

Теперь, когда я устаю порой от мелкого человеческого эгоизма, я, спасения ради, иду к моему Дон-Кихоту.

Как прекрасно оказывается, что есть люди, которые абсолютно ничего не боятся, которые знают жизнь в ее самой черной изнанке и тем не менее не потеряли даже частицы веры в нее. И как это здорово! Мы сидим с возчиком Галимзяновым за совершенно пустым столом в его доме-кормокухне, говорим не о политике, не о будущем человечества, не об искусстве — о свиньях или быках, но уже через полчаса я чувствую, что у меня прибавилось бодрости и силы.

За минувшие десятилетия мы наговорили и написали на тему о новом человеке, наверное, эвересты слов! И вот парадокс — этот человек пришел, живет рядом с нами, а мы почему-то не узнаем его. Мы пробуем его на зуб — тот ли, мы перепроверяем его — не обманщик ли, не самозванец ли?

Не обманщик. И то, что это действительно так, то, что такой человек действительно живет на земле, документально подтверждает уникальное «Дело № 2891», которое я отыскал в приемной по жалобам казанского горисполкома. Впрочем, понять людей можно: как сразу узнать нового человека в его случайном эмпирическом облике? Ведь узнать-то не так просто! Смотрите: порой и фигура неказистая, и штаны от нескончаемой работы смяты, и шапчонка на голове каким-то чудом держится, а профессия вообще какая-то исчезающая — возчик.

В Москве знакомлюсь с молодым португальским коммунистом Жузе Серра. Журналист, заканчивает МГУ, будет работать в газете португальской компартии «Аванте». Его родители, известные португальские коммунисты, при Салазаре долгое время находились на нелегальном положении, в подполье. Со своей родной сестрой Жузе Серра впервые увиделся, когда ему исполнилось уже тринадцать лет. Она воспитывалась в другой стране. Он сам — в СССР, шесть лет им проведено в Ивановской школе-интернате им. Стасовой. Рассказываю ему о возчике Асхате Галимзянове, о памятнике, который он сделал на свои деньги в Казани, о памятнике, который он хочет поставить в неведомой ему интернациональной школе-интернате в Иванове. На глазах у молодого португальца выступают слезы...

«Сейчас требуется моя помощь...»

«Приемное отделение института Склифосовского. Я впитывал в себя случайные фразы, несдержанные реплики, поспешные прогнозы отдельных врачей, способных добить последние надежды и у более крепких людей, чем я. С нетерпением ждал рентгеновских снимков... Постоянная ноющая боль вдоль позвоночника, горение стоп и голеней. Жгучие боли в ногах создавали полное впечатление, что меня ошпарили кипятком — горение переходило в озноб, ноги остывали, потом заледеневали, будто пальцы вморозили в лед. Путаница в ощущениях: касаются левой ноги, кажется, что трогают правую. Прикосновение горячего воспринимаю как холод. Стало ясно — мое положение из тех, что называют безнадежным. Мне это уже высказывают. Прямо и косвенно...»

Это строки из дневника Леонида Красова, тридцатичетырехлетнего врача-хирурга, спортсмена и тренера.

Очередной прыжок с трамплина закончился для него катастрофически. Занесенный снегом бетонный столбик на пути. Внезапный удар, опрокинувший всю его жизнь в прошлое.

Когда к нему подбежали люди, этот человек, превратившийся в сплошной комок боли, приказал:

— Меня нельзя трогать. Позвоните в институт Склифосовского, запишите номер телефона, — и стал диктовать номер.

В больнице, услышав диагноз — согласно этому диагнозу его ждала впереди полная неподвижность, — он просит медсестру принести ему тетрадь. Так он начинает вести свой дневник. И начинает свой эксперимент.

На четвертый день после катастрофы он решил изучать иностранный язык. В те промежутки времени, когда свободен от занятий гимнастикой, которым сразу же предался нещадно. На девяносто седьмой день его впервые одели в пижаму, к ногам прибинтовали гипсовые лангеты, перевернули на живот и, подтянув к краю кровати, опустили на ноги. Своих замурованных в бинты и гипс ног он не чувствовал. Суставы надламывались, казалось, вот-вот разорвутся сухожилия. Он боялся дышать, чтобы не рассыпаться «по косточкам» и не грохнуться на пол. Тем не менее с помощью приспособления, изготовленного друзьями, дошел в тот день до кабинета своих коллег-врачей, с которыми учился в институте. На четыреста пятидесятый день впервые сделал несколько самостоятельных шагов, уже не опираясь ни на что.

Нещадным тренажом, бесконечными упражнениями, доходя до нервного стресса, до сердечных болей, поражая своим упорством даже специалистов, этот человек совершил невозможное: победил неподвижность, стал ходить.

Но не это самое интересное в его истории. Таким инстинктом и такой силой жизни может обладать человек. Любопытно, к каким далеким от личного эгоизма мыслям и выводу приходит в Красове, приготовленном было пожизненно к больничной койке, его общечеловеческая ипостась, его внутреннее «я».

«Судьба распорядилась жестоко, но этим, быть может, она дала мне уникальную возможность. Искусственные повреждения спинного мозга... — подобные эксперименты на людях немыслимы. Но если случилось — надо воспользоваться этим», — такая мысль — и это поразительно — появилась у Красова в первые же часы.

Из истории медицины известно, что некоторые врачи во имя спасения людей иногда ставили эксперименты, подвергая смертельной опасности самих себя. Так Нотначель подробно описал свою последнюю ночь, когда его одолевал приступ грудной жабы. Заболотный привил себе чуму. Петенкофер выпил холерную вакцину.

Человек в Красове делает подобное же: свое израненное, парализованное, обратившееся в комок боли тело он превращает в поле для экспериментов.

Все его титанические усилия были направлены не просто на преодоление собственной болезни, но подчинены «сверхцели»: извлечь из своего катастрофического положения максимум пользы для науки, для человечества. Для людей.

«Цель — не поддаваться панике, не растерять свой единственный, но надежный резерв — волю к жизни. Человеческий организм способен непрерывно совершенствоваться. Человеку положено быть сильнее случайных обстоятельств. Неудачи, несчастья поднимают слабых. А человека делают умнее, сильнее, лучше».

«Удивительно устроен человек — чем меньше у него радостей в жизни, чем меньше он с ней связан, тем сильнее инстинкт самосохранения. Я никогда не подозревал у себя такой любви к жизни, как сейчас, когда я могу с ней расстаться. Это самый мощный врожденный рефлекс всего живого на Земле. Этим природа сохраняет и продолжает вид. Прекрасно, что жизнь дала мне возможность почувствовать всю силу этого рефлекса!..»

«Я вырываюсь на простор, на воздух из душной комнаты. Теперь для меня нет никаких преград. Постепенно, не сразу, я завоюю весь мир, который чуть не ускользнул от меня. Нет, мы еще что-нибудь сделаем в жизни. Человек — самое совершенное произведение природы и исполнен был ею для преобразования мира. А вмешиваясь во все и изменяя мир, человек изменяется и совершенствуется сам».

Едва добившись на себе самом первых положительных результатов, этот человек тут же делится ими с товарищами по несчастью, на которых официальная медицина поставила уже крест. Его комплексы, разработки упражнений, проекты самых различных тренажных сооружений тут же идут в дело, помогая другим подниматься на ноги. Он откликается на просьбы о помощи и спешит в дальний конец Москвы или в другие города, разучивая с больными упражнения, собственную восстановительную методику тренировок и мобилизуя и укрепляя их волю. Он отвечает на десятки писем, перепечатывает на своей машинке в сотый раз методики тренировок. Среди больных, которым он помогает, — люди не только из СССР, но и из Польши, Чехословакии, Австрии, Кубы, США.

Возвращение к активной жизни человек в Красове сумел пронизать идеей научного и человеческого подвижничества.

Любопытно, что пишет об этом человеке пресса страны:

«Метод доктора Красова себя оправдывает. Представление о роковой неподвижности больных с поражением спинного мозга после эксперимента Красова следует считать устаревшим».

«Вряд ли нормально такое положение, когда для продолжения своих наблюдений Красов фактически вынужден заниматься самодеятельностью. Ведя подлинно научную работу, он живет только на инвалидную пенсию. Последние годы о нем вообще забыли, хотя, кажется, совсем нетрудно понять, кто такой Красов. Человек, живущий в особом измерении, не видящий ничего необычного в том, что, существуя на инвалидную пенсию, можно бескорыстно мчаться кому-то на помощь, не принимая гонораров за услуги»[2].

Татарин Асхат Галимзянов, русский Леонид Красов... Различны сферы приложения их сил в жизни, индивидуален путь каждого, отличны обстоятельства, окружающие их, но есть что-то объединяющее обоих.

Мне кажется, эти люди «сделаны» из одного общего, но особого материала, и мир, который есть среда их обитания, бесконечный, бескрайний, лишенный всяких форм эгоизма — мир особой морали, своих собственных нравственных каких-то «неэвклидовых» по своему характеру норм и законов жизни.

«Я» и «все чужое» — великая непреодолимая стена меж ними. И вот эта стена падает, субъективное «я» человека в конкретном действии, в научном и художественном мышлении, в практике социального строительства, во всем строе мыслей и чувств выходит в бесконечный внешний мир, переставая ощущать его внешним, отождествляя себя с ним, растворяясь в нем и растворяя его в себе.

Человек — не часть природы, отныне он и мир — единое целое, мир есть «я», говорит такой человек. Мое «я» есть природа, мир. Мое тело огромно, мой дух бесконечен. Все, что лежит вокруг, — мое тело, тело моего бесконечного «я».

Это говорит человек, не творимый обстоятельствами его внешнего бытия; напротив, сам творящий их и себя.

Кажется, что мир есть лишь инобытие его собственного «я», инобытие, ставшее его собственным бытием. Границы, переборки падают, принимают относительное значение. Человек как существо конечное, ограниченное собственным эгоизмом, очерченное пределами, превращается в свою новую возможную ипостась — человека бескорыстного, бесконечного, безграничного.

Откуда появляются эти люди, наделенные даром не брать, а отдавать, в «чужом» видеть продолжение самого себя, в другом человеке своего брата — не по крови, не по расе, не по национальности — по духу? Наделенные талантом служения идее — не какой-то своей узколичной, частной и даже не корпоративной, групповой, — а общечеловеческой?

Еще одна «странная» судьба — из другого круга жизни. Из другого, но вместе с тем из этого же.

Помню, известие о гибели Че Гевары (это было в годы моей молодости) сразу же тронуло меня, как смерть близкого человека.

Попробую отдельными короткими штрихами воссоздать его путь.

Из интервью, взятого у этого человека в 1959 году:

— Ваша национальность, ваше происхождение?

— Я родился в Аргентине.

Любопытная и не случайная деталь, сразу же бросающаяся в глаза: этот человек не называл своей национальности, для него данный момент не столь уж важен.

Другой эпизод из его молодости... Он любит дочь одного из богатейших помещиков Кордовы, и она любит его. Но куда он зовет свою любимую? В Венесуэлу, в один из глухих захолустных лепрозориев, где намеревается лечить прокаженных, людей, забытых и родными, и обществом. И влюбленные расстаются: она остается со своим богатством, а он, двадцатичетырехлетний альтруист с дипломом врача-дерматолога в кармане пиджака, прощается с родиной. На вокзале в Буэнос-Айресе он говорит своим родителям и друзьям с несколько шутливой улыбкой: «С вами прощается солдат Америки». В одной из писем он назовет себя еще «любителем приключений и астматиком».

Он едет в Боливию, Колумбию, затем в Перу...

Целью его маршрута является один из лепрозориев Венесуэлы, но вмешиваются судьба или случай, и он через Коста-Рику попадает в Гватемалу. Для чего? Чтобы действительно стать солдатом Америки. Чтобы принять участие в гватемальской революции, которая в это время там происходит.

Этот человек вызывается поехать в самый отдаленный район, в джунгли, чтобы работать в индейских общинах. Он готов выполнять любую другую работу. Но из Гондураса на территорию Гватемалы вторгаются проамериканские банды. Начинается война. Молодой альтруист — в группе противовоздушной обороны столицы Гватемалы — несет караульную службу среди пожаров и разрывов бомб, перевозит оружие. Не случайно, что в картотеке ЦРУ его сразу же заносят в черный список. Он подлежит немедленной ликвидации в случае удачи переворота. Демократическое правительство падает, опасность нависла над головой, и он спасается в аргентинском посольстве. Час его смерти еще не настал. Этот час впереди.

Затем он бежит из Гватемалы в Мексику. В кармане ни гроша. Приятель покупает дешевый фотоаппарат, и они делают снимки в парках Мехико. Этим ремеслом молодой врач кормится несколько месяцев. Затем находит работу в аллергологическом отделении Института кардиологии, женится, и у него рождается дочь. Опять жизнь на какой-то миг дает ему шанс на обычный, но спокойный и надежный вариант судьбы: работать, быть семьянином, растить дочь, лечить свою астму. Но «любитель приключений» в своем амплуа — он думает о новых авантюрах.

Один из его друзей позже будет вспоминать: «Встречаясь с ним, мы говорили об Аргентине, Гватемале и Кубе, рассматривая их проблемы сквозь призму Латинской Америки. И уже тогда он возвышался над узким горизонтом креольских националистов и рассуждал с позиций континентального революционера»[3].

В это время другими такими же любителями приключений готовится вооруженная экспедиция на Кубу. Наш герой встречается с ее руководителем. Позже он вспомнит: «Я беседовал всю ночь. К утру я уже был зачислен врачом в отряд будущей экспедиции. Собственно, после пережитого во время моих скитаний по Латинской Америке и гватемальского финала не требовалось многого, чтобы толкнуть меня на участие в революции против любого тирана... Нужно было делать дело, предпринимать конкретные меры, бороться. Победа казалась сомнительной, но я считал, что не так уж плохо умереть на прибрежном пляже чужой страны за возвышенные идеалы».

И вот после долгой нелегкой подготовки наступает день «Икс».

Аргентинец с саквояжем, забитым под завязку медицинскими принадлежностями, забегает домой, целует жену, спящую дочь, пишет прощальное письмо родителям — его мысли уже не здесь, не дома.

Через два часа вместе с восьмьюдесятью другими такими же искателями приключений он должен быть на яхте «Гранма».

История революции на Кубе известна. Известен и ее результат.

«Любитель приключений» становится директором Национального банка страны, затем его назначают начальником промышленного департамента, министром промышленности.

Он пишет в эти годы работы по теории, стратегии и тактике партизанской войны, воспоминания, политические статьи, лекции по вопросам истории, внешней политики, экономического, государственного и партийного строительства. Работает, как никогда, много — на пределе духовных и физических сил.

Его жалованье, как офицера Повстанческой армии, составляет 125 песо, у него семья, уровень жизни более чем скромный, но он не берет никаких гонораров за книги, опубликованные на Кубе, а гонорары, которые он должен получать за границей, передаются им прогрессивным общественным организациям.

Семья у него в это время значительно увеличивается. Он разводится с первой женой и соединяет жизнь с жизнью своего товарища по оружию, бывшей партизанкой. За пять лет совместной жизни у них рождается четверо детей — две дочери и два сына. Дочь от первого брака также живет с ним. В это время на Кубе каждая семья получает продовольствие по карточкам — существует так называемая продуктовая квота, довольно скудная по размеру. Ему, как одному из руководителей страны, выделяется повышенная квота, но он сторонник «уравнительных идей» и в этом вопросе, и, устроив скандал, он кончает «с этим безобразием».

Жизнь богата эксцессами. Вторгаются наемники, и этот человек возглавляет одну из армий в провинции Пинар-дель-Рио. Наступают еще более тревожные дни так называемого карибского кризиса, и он снова на боевом посту командующего армией. И все же эти пять лет его работы на Кубе были годами триумфа. Судьба выкинула ему счастливый билет — он был в числе победителей и мог до конца жизни спокойно, с сознанием исполненного долга растрачивать золотой капитал обрушившейся на него славы и известности.

И вдруг добровольно отказаться от всего этого? Отказаться от поста министра, от семьи? Сменить опять все на дым ненадежного партизанского костра в чужой стране, на жесткую лямку автомата? Снова ринуться в поиск приключений? Затеять игру с судьбой, со смертью? И это ему, астматику?

Странен бесконечный бескорыстный человек с точки зрения обыденного здравого смысла. Всегда неожидан в своих поступках. Непредсказуем в своих действиях.

Однажды Че Гевара скажет: «Где бы я ни находился в Латинской Америке, я не считал себя иностранцем. В Гватемале я чувствовал себя гватемальцем, в Мексике — мексиканцем, в Перу — перуанцем, на Кубе — кубинцем».

Когда, каким образом в душу этому действительно настоящему «любителю приключений» приходит мысль стать боливийцем?

Куба — эпизод в его жизни, он — солдат Америки, солдат всего мира. Революция на Кубе должна быть поддержана революциями в других странах латиноамериканского континента, и это его личное кровное дело... Последний раз его увидят в Нью-Йорке во главе кубинской делегации на Генеральной Ассамблее ООН. Именно там в США в одной из полемических бесед он заявит: «Я чувствую себя не менее патриотом Латинской Америки, чем кто-либо из вас, и в любое время, как только понадобится, я готов отдать свою жизнь за освобождение любой из латиноамериканских стран, не прося ни у кого ничего взамен, не требуя ничего».

И это была не пустая фраза.

На его «исчезновение» сразу же обратят внимание все агентства мира. Его следы будут находить в разных странах. В связи с восстанием и военным переворотом в Доминиканской Республике газеты будут писать, что он принимает активное участие в событиях в этой стране. Другие источники станут указывать, что он пребывает в Китае. Уже значительно позже мировая печать станет утверждать, что он находился в Черной Африке, участвуя в гражданской войне в Конго. Девятнадцать месяцев о нем не будет ничего точно известно миру — лишь слухи, легенды, домыслы будут питать различные версии об исчезновении и месте пребывания этого человека. И лишь через девятнадцать месяцев его следы действительно обнаружатся в Боливии.

Вот его последние письма.

Из письма другу: «Я чувствую, что я частично выполнил долг, который связывал меня с кубинской революцией на ее территории, и я прощаюсь с тобой и товарищами. Я официально отказываюсь от своего поста в руководстве партией, от своего поста министра, от звания майора, от моего кубинского гражданства. Обозревая свою прошлую жизнь, я считаю, что работал достаточно честно и преданно... Сейчас требуется моя скромная помощь в других странах земного шара, и поэтому настал час расставанья».

Из письма к родителям: «Я вновь чувствую своими пятками ребра Росинанта и вновь, облачившись в доспехи, пускаюсь в путь».

Из письма детям: «Если когда-нибудь вы прочтете это письмо, значит, меня не будет среди вас. Знайте, ваш отец был человеком, который действовал согласно своим взглядам и жил согласно своим убеждениям. Главное, будьте всегда способными чувствовать любую несправедливость, совершаемую где бы то ни было в мире. Это самая прекрасная черта человека...»

Знал ли он, чувствовал ли, что в этот раз ему не удастся переиграть смерть? Мне кажется, да. В письмах есть какое-то затаенное предчувствие конца. Но долг, идея души толкают, зовут его в новый путь.

На этот раз «приключение» должно было вылиться в большое по масштабу предприятие. В Венесуэле, Колумбии и Перу уже действовали партизанские отряды. Должны были начаться боевые действия в Аргентине и Боливии.

Удача такого же «эксперимента» на Кубе вдохновляла.

Казалось, что все должно удачно сложиться и здесь.

Но все сложилось по-другому.

Из дневника за 14 августа 1967 года: «Черный день. Ночью из последних новостей узнали, что армия открыла тайник, к которому мы направлялись. Сообщены детали, не вызывающие сомнения в правдивости сообщения. Радио сообщило также, что найдены различные документы и фотографии. Нам нанесен самый сильный удар. Кто-то нас предал».

Во время одного из боев с частями «рейнджеров» его, раненого, взяли в плен. Это происходит 8 октября 1967 года в ложбине Юро. Его увозят на вертолете в местечко Игере, помещают в здание школы, подвергают допросам. Ничего не добившись, на следующее утро в него выпускают очередь из автомата прямо в классной комнате школы.

Врачи и журналисты, которых допускают посмотреть на его труп, свидетельствуют, что на его теле обнаружено девять пулевых ран, из них две смертельных.

По одним заявлениям официальных властей, тело искателя приключений подвергают кремации, по другим — тайному захоронению. Согласно другим слухам, его труп был увезен в американскую зону на Панамском канале.

Но прежде чем окончательно избавиться от него, как это станет известно позже, с его лица снимут маску и отрубят, а затем заспиртуют кисти его рук. Видимо, нужны были вещественные доказательства, что убитый действительно тот, кто уже давно был занесен в «черные списки». И, вероятно, доказательства эти необходимы были для предъявления в какие-то инстанции.

Через много лет произойдет так, что и его посмертная маска, и кисти его рук, тщательно и тайно хранимые, окажутся все-таки на Кубе. И его друг скажет: «Вот руки, в которых он держал оружие, ведя борьбу за освобождение, руки, которыми он писал, излагал свои блестящие мысли, руки, которыми он работал... Этот человек не принадлежит нашей стране. Он принадлежит миру»[4].

Я привожу эту цитату ради последних двух фраз. Такие люди действительно принадлежат человечеству.

И вот еще одна цитата:

«Я не знаю, кто меня послал в мир, я не знаю, что такое мир, что такое я. Я в ужасном и полнейшем неведении. Я не знаю, что такое мое тело, что такое мои чувства, что такое моя душа, что такое та часть моего я, которая думает то, что я говорю, которая размышляет обо всем и о самой себе и все-таки знает себя не больше, чем все остальное... Я вижу со всех сторон только бесконечности, которые заключают меня в себе, как атом; я как тень, которая продолжается только момент и никогда не возвращается...»

Это Блез Паскаль[5].

Да, кто я, человек? И зачем я пришел в этот мир?

История мировой мысли знает немало подобных вопросов. И даже не вопросов, а мольбы, стенаний, воплей и криков. А между тем лодка, влекомая неудержимым потоком мировой жизни, все несет и несет человека; в руках его весло, и вечна работа, и вечно желание достичь берега обетованной земли.

Исполнится ли эта его мечта? Придет ли человечество к единению истины, добра и красоты? Станет ли это триединство фундаментом его повседневной практической деятельности?

«Странная» жизнь «странных» людей обещает это...