«Я могу помочь».

«Не в этот раз. Иди, а я догоню, когда будем в безопасности».

Марций, выглядевший не слишком довольным, ускорил шаг, вырвавшись вперёд, направляясь к этому сияющему святилищу. Фокалис же, напротив, снова замедлил шаг, позволяя мальчику всё дальше и дальше уходить вперёд. Когда Марций приблизился к Митреуму, Фокалис совсем остановился. Его рука легла на рукоять меча, висевшего на боку.

«Я даю вам шанс», — громко сказал он. «Я знаю, что ваши люди приняли крест, когда вы вступили на наши земли. Я знаю, что вы молитесь Господу, и поэтому в духе христианского братства я предлагаю вам этот единственный шанс. Скажите мне то, что я хочу знать, а затем развернитесь и уйдите. Я не пойду за вами и не буду преследовать вас, как вы нас».

Шаги ещё какое-то время звучали, и из мрака на обочине улицы появилась фигура. Высокий мужчина был облачён в кольчугу, с длинными, растрёпанными чёрными волосами и аккуратно подстриженной бородой. Он также держал руку на рукояти меча. Фокалис не мог разглядеть его лица, если не считать вспышки белых, острых глаз в сгущающемся мраке.

«Ты не можешь здесь придерживаться моральных принципов, убийца царя», — выплюнул гот.

«Что сделано, то сделано, и сделано во имя давно умершего императора. Оставьте это в покое. Уходите. Но скажите мне, где остальные. Один был в доме. Один или двое, наверное, в кожевенном заводе. Где остальные?»

«Почти верно», — проворчал мужчина по-гречески с сильным акцентом.

Фокалис почувствовал, как по телу пробежал холодок. Неужели он просчитался? Внезапно ему в голову пришла мысль, что, возможно, светильник в Митреуме зажёг кто-то из этих людей, а не посвящённые. Неужели? Они не попадут туда, если он заперт, а взять его, когда там находятся бывшие солдаты, будет непросто.

«Где находится Фритигерн?»

«Отвали, убийца короля».

Меч мужчины выскользнул из ножен с металлическим шипением, его сверкающее лезвие отразило тусклый свет, отбрасывая блики на вечерние тени. Фокалис кивнул и обнажил свой меч. «Будь я проклят за то, что сделал. Мы все будем прокляты. Этого должно быть достаточно для тебя и твоего короля-отступника».

«Ты лжец, предатель и убийца, — выплюнул гот. — Ты и все твои друзья. Вы все умрёте в этой жизни, прежде чем будете гореть вечно за то, что совершили».

Фокалис прикусил губу и шагнул к мужчине, поднимая клинок.

Он планировал добыть информацию, добровольно или целенаправленно, как только убьёт гота, но теперь он беспокоился о Марциусе, и время имело решающее значение. Ещё шаг, и он побежал. Его меч взметнулся вверх, крепко сжатый в правой руке, готовый обрушить жестокий крестообразный удар. Гот вышел на яркий свет, какой бы он ни был, и Фокалис увидел, как его взгляд проследил за поднимающимся клинком, одновременно замахиваясь своим, готовясь парировать удар. Чего мужчина не видел, так это другой руки Фокалиса.

В тот самый момент, когда он ринулся в бой, опуская меч, как и ожидалось, левой рукой он выхватил из ножен этот зловещий нож с прямым лезвием. Его меч встретился с мечом гота и был отбит, но прежде чем тот…

Если бы он мог ответить, Фокалис взмахнул другой рукой. Рукава кольчуги мужчины доходили лишь до локтя, и нож прорезал горчично-красную тунику на предплечье, глубоко вонзившись в кожу. Он крепко сжал клинок, и металл вырвался, разбрызгивая кровь.

Гот взвыл от боли, и Фокалис в этот момент подумал, будет ли слышно драку даже у ворот и стражи. Кто бы ни затеял драку и кто бы ни был в ней виноват, им обоим придётся несладко, если их застанут дерущимися на улице с открытыми клинками. Однако времени на дальнейшие размышления у него не было. Нужно было повалить противника, и побыстрее.

Гот отшатнулся назад, ругаясь, меч дрожал в пальцах, ибо боль в предплечье ослабляла хватку. На этот раз, когда Фокалис бросился на него, он поднял окровавленный нож и занес его к шее противника. Одновременно он взмахнул мечом в другую сторону и опустил его ниже, целясь в колено. Гот оказался в беде. Он едва владел своим мечом, и тут последовали два удара одновременно – смертельный, направленный в горло, и парализующий, в ногу. В панике от внезапной неудачи мужчина метнул меч в сторону удара ниже пояса и не имел другого выбора, кроме как попытаться отразить нож пустой рукой. Оба раза это не удалось. Слабость руки, держащей меч, не дала достаточно силы, чтобы остановить меч Фокалиса. Лишённый части своей силы, удар не сломал колено и не разрубил ногу, но два встретившихся клинка обрушились на его бедро с убийственной силой. В то же время гот сумел предотвратить погружение ножа в горло, но лишь ценой потери руки. Длинное прямое лезвие пронзило его ладонь и разорвало руку посередине, вырвав её между безымянным и средним пальцами, так что конечность распалась на две части.

Теперь мужчина по-настоящему закричал, его онемевшая нога подогнулась, и он упал.

Он выбыл из боя, и у него не было ни единого шанса. Будь у Фокалиса время, он был убеждён, что сможет вытянуть из него любую информацию или признание. Но времени у него не было . Он не только мог отправить Мартия в храм, полный готов, но и этот последний крик должен был быть слышен у ворот, и в любой момент городской гарнизон мог ворваться на дорогу. Потребуются дни, чтобы выпутаться из-под ареста, даже если его послушают, стоя над изуродованным телом. Нет, им нужно идти. Он должен был найти Мартия, проверить, там ли Офилий, и бежать, пока их не схватила стража.

Упав, он просто вонзил нож в горло измученного и измученного Гота, пронзив лезвие трахею и мышцы, а затем и позвоночник, прежде чем вырвать его. Затем он поднялся и, не оглядываясь, побежал к городским воротам.

Даже когда он приближался к Митреуму, его худшие страхи снова усилились, достигнув пика ужаса, когда из дверей храма появилась фигура. Гот был без доспехов, с мечом в свободной руке, весь забрызганный кровью.

Кровь Марция?

Его сердце бешено колотилось от паники, когда он приближался к человеку. Гот обернулся на топот бегущих ног и поднял взгляд, нахмурив брови. Он увидел Фокалиса, и римлянин с надеждой заметил, что гот ранен, кровь на тунике, по-видимому, была его собственной. Одна рука всё ещё сжимала меч, другая была прижата к боку, где туника была пропитана тёмной, блестящей кровью. Он огляделся по сторонам, явно раздумывая, сражаться или бежать, но быстро понял, что далеко уйти не сможет. Он повернулся, стиснув зубы, и поднял меч.

Фокалис был не в настроении для какой-либо изощрённой атаки. Марций явно был в опасности, если не уже погиб, и городской гарнизон вот-вот настигнет их. Он бросился на человека и с силой ударил его, отбив мечом клинок гота, когда тот пытался замахнуться, запинаясь от боли в ране. В потоке хрюканья и проклятий он и гот упали на грязные камни мостовой. Человек спасся от сотрясения мозга только потому, что при падении ударился головой о большую кучу конского навоза.

Оба были бездыханны, и, прижатые друг к другу, они лежали на земле, и от их мечей было мало толку. Другая рука Фокалиса опустилась, сжимая нож, а раненый, задыхающийся гот отчаянно пытался схватить опускающееся запястье, удерживая нож. На долгое мгновение они сцепились в этом странном объятии: обе руки были заняты мечами, но не могли направить оружие, другие же пытались либо вонзить нож в жертву, либо удержать его и оттолкнуть. Фокалис удивился оставшимся у мужчины силам, учитывая его состояние, и вдруг обрадовался, что смотрит на него, уже раненого.

С ним было бы сложнее справиться, чем с тем ублюдком, который их преследовал.

Понимая, что ему нужно разрешить патовую ситуацию, прежде чем их обоих арестуют, он сделал единственное, что мог. Он слегка перекатился влево, не ослабляя давления на нож. Человек под ним взвизгнул от боли, когда Фокалис надавил на его раненый бок. Этого было достаточно. Агония отвлекла человека ровно настолько, чтобы его хватка ослабла, и нож вонзился ему в грудь, неприятно скрежеща между рёбер. Римлянин продолжал толкать, наклоняя клинок то в одну, то в другую сторону, увеличивая урон. Человек снова вскрикнул, меч выпал из его руки. Он был готов, и у Фокалиса почти не было времени. Он вскочил, всё ещё держа оружие в руке, и, не обращая внимания на умирающего на земле, повернулся и, шатаясь, вошел в светящийся проём храма, тяжело дыша.

Он никогда раньше не бывал в Митреуме, хотя и знал кое-что о его таинстве и храме. Посвящённые очень немногословны в отношении своего культа, но любой человек склонен раскрываться, осушив половину кувшина вина, и Фокалис за эти годы наслушался достаточно. Поэтому комната за дверью его ничуть не удивила. Преддверие храма, комната была очень стилизована. Стены примерно до колен были раскрашены в коричневый и зелёный цвета, смутно изображая местность, а выше – в подражание небу, изгибающемуся с утра до вечера, почти бледно-голубому вокруг входа, через который он прошёл, постепенно переходящему в тёмно-фиолетовый у двери напротив. Птицы застыли навечно в утреннем небе, а звёзды, окрашенные в более тёмный цвет, появлялись у дальней двери.

По обеим сторонам комнаты были вмонтированы колышки для плащей посвящённых, чтобы они могли войти в сам храм в своих ритуальных одеяниях. Сейчас на колышках плащи не висели, но это неудивительно, ведь погода была не настолько плохой, чтобы оправдать их использование.

При звуке шагов он сжал кулаки сильнее и повернулся к двери, ведущей в сам храм. Две комнаты были разделены тяжёлыми шторами тёмно-чёрного цвета, расшитыми маленькими серебряными звёздочками. Всё в культе было символичным, даже занавеси. Фокалис приготовился к худшему, когда занавеси дрогнули, и из мрака появилась фигура.

Его сердце подпрыгнуло и дрогнуло от противоречивых чувств при виде Марция. То, что он стоял, даже шёл, было достаточным облегчением, чтобы полностью свалиться с ног. Но даже осознав, что сын жив, он также заметил, что мальчик весь в крови – он был весь мокрый, а не просто забрызганный кровью – и слишком обильно, чтобы это мог быть только человек, вышедший на улицу. Его взгляд метался из стороны в сторону.

Сын пытался найти рану, но не нашёл её. Пока они искали, он заметил кровь, стекающую по клинку меча сына и капающую на пол пятнистым следом. Но, пожалуй, больше всего содрогнулось лицо Марция. Его лицо выражало полный ужас: кожа была почти белой, глаза широко раскрыты, губы опущены, губы дрожали.

«Ты ранен?» — выдохнул Фокалис, делая шаг вперед, держа меч и нож в безопасных руках.

Он чуть не рухнул от облегчения, когда Марций покачал головой, открыв рот, но не издав ни звука. Мальчик был в шоке. Фокалис мог только догадываться, почему, хотя, похоже, Марций впервые лишил жизни, а это всегда тяжело для мужчины, каким бы сильным он ни был. А потом ещё и вся эта кровь…

Марций, пошатываясь, подошёл к стене и прислонился к ней. Его плечо оставило тёмно-красное пятно, изуродовав прекрасное небо на картине. Фокалис, всё ещё осознавая грозящую им опасность и вероятное появление гарнизона Суиды, взвешивал варианты. Ему пришлось войти внутрь.

Ему не хотелось оставлять Мартиуса, особенно в таком состоянии, но парень должен был быть в безопасности еще несколько мгновений.

Сделав глубокий вдох, он ткнул пальцем в сторону сына.

«Подожди там».

Мальчик ничего не сказал. Да и не выглядел он слишком уж склонным к движению.

Справившись с напряжением, Фокалис сделал пару шагов и отдернул занавески, застилавшие звездное небо.

Митреум был пещерой. Все они были такими. Митра в каком-то смысле был языческим отражением Христа. Он был древним богом с востока, который убил быка в пещере и создал свет и мир, или что-то в этом роде еретической еретической еретике. Детали никогда не интересовали Фокалиса, он был всего лишь очередным богом, к которому можно обратиться за помощью в борьбе за жизнь. Но каждый Митреум был спроектирован как копия пещеры, где Митра убил быка, и каждый был соответственно темным, мрачным и низким.

Храм был простой формы. Одно помещение со сводчатым потолком, обставленное низкими скамьями по обе стороны центрального прохода, роспись Митры, убивающего быка, в дальнем конце, возвышающаяся над несколькими алтарями, и статуи, вероятно, служителей бога у входа. Скамьи всё ещё были усеяны остатками того, что, должно быть, было впечатляющим пиром.

а комната была освещена низкими, тускло светящимися лампами, свет которых давал достаточно света, чтобы видеть, но не был достаточно ярким, чтобы разрушить подземную атмосферу пещерного храма.

Однако Фокалис не мог не обратить внимания на тело, которое, несмотря на форму храма, стало центром внимания.

Он почувствовал, что его настроение снова упало.

Офилий был мёртв. Абсолютно мёртв. Фокалис слышал рассказы о смерти великого Цезаря, которого застали врасплох у порога сената и закололи двадцать три раза, его тело было разорвано и разорвано, окутано кровью. Офилий вполне мог сойти за великого диктатора. На нём было столько ран от меча, что трудно было разглядеть хоть кусочек нетронутой плоти. Только лицо, казалось, уцелело, что помогло Фокалису опознать его. Даже после смерти на лице Офилия застыло непокорное выражение.

И, похоже, он отбился, даже застигнутый врасплох в храме. Чуть дальше виднелись ещё два тела, лежащие перед алтарями, изрубленные и израненные, их кровь растеклась широкой лужей. Офилиус свалил двух ублюдков, прежде чем сам упал на третьего. Окинув взглядом место происшествия, Фокалис предположил, что драка произошла не больше четверти часа назад. Боже, декан, вероятно, был ещё жив и боролся за свою жизнь в храме, пока Фокалис и его сын разговаривали со привратником на другом конце города.

Марций явно нанёс смертельный удар третьему готу, хоть немного отомстив за декан. Взгляд Фокалиса снова упал на тело в центральном проходе храма. Офилий был мёртв. Офилий был их предводителем. У него был план. У него был план. Именно на него Фокалис возлагал свои надежды. И он был так чертовски близок. Проснись они этим утром на час раньше, они, вероятно, нашли бы его здесь и либо унесли бы в безопасное место, либо, по крайней мере, смогли бы встать рядом с ним и отбиться от убийц Фритигерна.