Трое беглецов спешили всё ближе к стенам. Звуки, доносившиеся из дворца, заметно изменились. То, что раньше было гулом торжества, с оттенком ненависти, превратилось в мелодию разочарования и гнева.

Одаларик добрался до водных ворот, сделал глубокий вдох, затем нырнул под воду и на какое-то время исчез. Фокалис и Марций ждали, напряжённо прислушиваясь к всё возрастающему отчаянию тех, кто искал их во дворце, и их взгляды то и дело возвращались туда. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Одаларик вынырнул из воды по ту сторону ворот, жадно хватая ртом воздух. Кашляя, он указал вниз.

«Глубже, чем я думал. Будьте готовы».

Когда он направился к берегу реки за городом, Фокалис похлопал Мартия по плечу. «Иди сейчас же».

Его мальчик не нуждался в дальнейших уговорах, он сделал глубокий вдох и погрузился под воду. Фокалис стоял, напряженный, ожидая. Крик сзади, со стороны дворца, заставил его обернуться. Из дальнего угла дворца показались какие-то фигуры, идущие вдоль берега реки под стенами. Не было никаких сомнений, что они ищут выход из канализационной трубы, и вот-вот найдут его. Как только они это сделают, их взгляды будут блуждать вдоль реки, и время истечет.

Не имея выбора, Фокалис вздохнул и нырнул под воду как раз в тот момент, когда один из них повернулся и посмотрел на восток вдоль реки, к стенам. Если бы Фокалис исчез, он бы не увидел ничего, кроме лёгкой ряби на поверхности в темноте – рыбы, случайные водовороты или что-то ещё из повседневных вещей.

Узкая река была, пожалуй, самым чистым водным путём, который когда-либо встречал Фокалис. Поток воды образовывался из слияния шести ручьёв, каждый из которых брал начало из источника, самый дальний из которых находился не более чем в десяти милях к северу. Ни один из них не протекал дальше крошечной деревушки. Поэтому, нырнув в реку с открытыми глазами, он довольно ясно видел всё: русло реки, болото из грязи и водорослей, городские стены, глубоко вбитые в кости земли по обеим сторонам, пескарей, шныряющих туда-сюда, словно в панике и не зная, куда деваться, раков, шныряющих во мраке, и вот железные прутья, спускающиеся, пожалуй, до середины русла реки, заканчивающиеся опасными на вид выступами.

С трудом, избитый, избитый и совершенно измученный, Фокалис с трудом спустился вниз. Хотя это было недалеко, всё же возросшее давление под водой причиняло боль лицу под медовой повязкой, и он подумал, не занесла ли вода в рану какую-нибудь ужасную гниль.

Хуже всего было то, что, когда он добрался до низа железных прутьев и нырнул под них, его кольчуга зацепилась за один из них, и он начал бороться, дыхание начало гореть в лёгких, пока он пытался освободиться. В глазах у него начали мелькать огни, вспышки и пятна, он отчаянно боролся, хватая последний глоток воздуха.

Когда он освободился, облегчение было невелико, потому что именно тогда он обнаружил, что у него недостаточно сил, чтобы подняться обратно на поверхность. Тяжесть кольчуги тянула его вниз, хотя он и пытался вырваться наверх. Мушки перед глазами становились всё сильнее, и он знал, что падает. Само подъём был мучителен, но теперь ему приходилось напрягать всю оставшуюся силу воли, чтобы не дышать, ведь это означало бы конец всему.

Тогда наступил момент крайней паники, вернее, два.

Сначала осознание того, что он вот-вот умрёт и ничего не сможет с этим поделать, а затем, во-вторых, когда он упал, барахтаясь, а вода пронеслась мимо с огромной скоростью. Затем его разум сосредоточился, подсказав, что он в руках друзей и его тянут в безопасное место. Он вынырнул на поверхность, словно выпрыгивающий лосось, и открыл рот, с облегчением втягивая воздух. И всё же он позволил себе лишь один вздох. Они ещё не были в безопасности, и теперь, когда готы обыскивают берег реки, им приходилось сводить к минимуму шум и беспокойство, которые они производили. Одаларик ругался и потирал повреждённую руку, и вся эта суета мало помогала.

И действительно, когда все трое отступали от берега реки, к внешней стороне городских стен, Фокалис мельком увидел тервингов, осматривающих город. С этими словами они поспешили прочь от воды, промокшие насквозь и обливаясь водой. Фокалис и Одаларик знали о проломе под водой ещё с тех времён, когда они входили в состав временного императорского гарнизона, но вряд ли готы знали об этом. А в темноте почти не было следов, по которым можно было бы идти. В конце концов, тервинги доберутся до городской стены, но вряд ли они пойдут дальше. На первый взгляд, казалось, что водные ворота заблокированы, и поэтому они не могли предположить, что беглецы сбежали этим путём.

Вместо этого обратив внимание на то, что лежало впереди, все трое отошли на безопасное расстояние от стен, где их не мог заметить никто, ищущий водные ворота, и там немного отдохнули, переводя дух, стряхивая с себя остатки воды, проверяя мечи в ножнах, чтобы убедиться, что их по-прежнему можно легко вытащить, и осматриваясь вокруг.

Лагерь тервингов обнаружить было несложно. Готы находились у Марцианополя уже два дня. Сотни лошадей были согнаны в стороне, а море палаток окружало полдюжины костров. Примечательно, что у загона для лошадей не было никакой охраны, как и пикетов вокруг самого лагеря. Похоже, что жестокий уровень истощения, который армия Фритигерна испытывала с момента первого обнаружения добычи, достиг критической отметки, и у неё больше не оставалось сил ни на что, кроме поиска выживших. Это было поводом для гордости, как минимум.

«Что теперь?» — пробормотал Марций, выжимая подол туники.

Фокалис повернулся к нему: «Теперь мы расходимся».

'Папа?'

«Знаю. Ты молодец, сынок. Без тебя мы бы этого не пережили. Но на этом всё и заканчивается. Я не поведу сына во вражеский лагерь. Что будет дальше, решать нам с Одалариком. Даст Бог, мы выпутаемся из этой ситуации, но я не собираюсь рисковать и утягивать тебя за собой».

«Кроме того», — вставил Одаларикус, многозначительно взглянув на своего старого товарища, — «у тебя тоже есть важная работа».

'Я делаю?'

Фокалис нахмурился, глядя на друга, но Одаларик проигнорировал его, похлопав Марция по плечу. «Когда всё будет сделано, нам всё равно нужно будет уходить».

Всё равно найдётся много готов, которые захотят за нами погнаться. Нам нужно, чтобы ты нашёл трёх лучших лошадей в этом загоне и отвёл их вон на ту ферму. Видишь?

Марций взглянул на здания вдалеке и кивнул.

«Жди там с тремя лошадьми, и мы встретим тебя там. И прежде чем покинуть загон, отвяжите все поводья».

'Каждый?'

Одаларикус кивнул. «Каждый».

После этого короткого обмена репликами они отправили Марция к неохраняемому загону, а Фокалис и Одаларик развернулись и направились к палаткам. Приближаясь к лагерю готов, они всё ещё слышали нарастающий гнев и смятение, доносившиеся из-за городских стен, пока тервинги тщетно искали исчезающих выживших.

«Полагаю, у нас нет плана?»

Фокалис бросил на друга взгляд. «Сигерих был инициатором. Он и декан».

«Значит, план состоит в том, чтобы с криками броситься на врага и всадить ему в живот сталь до тех пор, пока он не перестанет двигаться?»

«Что-то в этом роде, да».

'Тонкий.'

Однако, когда они приблизились к внешним шатрам, казалось, что им действительно удастся это сделать. В лагере было почти тихо. Изредка доносились голоса, но это были отдельные голоса, разбросанные по всему лагерю. Лагерь был почти пуст, все, кто мог, искали во дворце выживших.

«Неужели ты не собираешься раскаяться и набожиться из-за этого?» — пробормотал Одаларикус.

'Что?'

«Что ж, ты был полон раскаяния и уверенности, что будешь проклят за то, что мы сделали с Алавивусом. Разве убийство ещё одного христианского короля не сведёт тебя с ума?»

Фокалис скривил губы. «Две разные вещи. Этот ужин был мирным совещанием. То, что Лупицин заставил нас сделать, было убийством, простым и понятным. Фритигерн же охотится за нами и убивает как виновных, так и невинных. Я знал, что он должен был умереть в тот же миг, как упала Арвина, но, наблюдая…

Агнес тоже пойдёт? Нет, Фритигерн это заслужил. Я даже не буду молиться над его телом.

«Хорошо сказано. Ну же».

Переходя между палатками, они постепенно продвигались к центру этого огромного лагеря. За годы своего существования готы кое-чему научились у своих римских соседей и хозяев, в частности, ценности упорядоченного лагеря, и эти палатки выстроились ровными рядами вокруг центральной командной площадки.

Действительно, если бы не отсутствие укреплений и оружейных штабелей, лагерь легко мог бы быть римским. Даже палатки были римского происхождения, захваченные в качестве трофеев на протяжении долгой войны, включая большую палатку офицера, видную в центре, где находился их командир. Возможно, единственным признаком истинного характера лагеря было знамя. В то время как в римском лагере в небольшом лесу возвышались вексиллы армии, сверкающие штандарты с орлами, флаги, императорские изображения и даже кресты, здесь возвышался только один штандарт, высокий и мощный.

Изображение древнего бога войны тервингов, Тейвса, оставалось центральной частью штандарта даже теперь, когда все племя приняло христианство.

То, что раздутый, уродливый бог с лицом, похожим на череп, казался распятым, и носил терновый венец, не умаляло злобности языческого символа. На штандарте висели и другие украшения, но именно отвратительный Христос/Тейвс зловеще ухмылялся с вершины шеста, одаривая лагерь своей мёртвой ухмылкой.

Двое мужчин вышли из палатки и тут же отступили. Двое тервингов сидели у двери, свежевая животное, и разговаривали на своём густом наречии. Фокалис посмотрел на Одаларикуса, который указал туда, откуда они пришли, затем на своего друга, затем ткнул большим пальцем в грудь и указал в другую сторону. Фокалис кивнул, и двое мужчин медленно вытащили ножи из промокших ножен, затем отошли. В мгновение ока Фокалис обошёл палатку и выглянул в сторону двух мужчин, сидевших всего в шести шагах от него, каждый из которых был сосредоточен на туше между ними. Выше и позади них он заметил, как в углу появился Одаларикус. Мужчина кивнул, и, успокоив дыхание, оба свернули за угол и побежали.

У двух готов не было шансов. Они были совершенно не готовы к этой внезапной атаке. У каждого был нож для снятия шкур, но каждый сидел на земле, скрестив ноги, и был сосредоточен на своей работе. Ни один из них даже не поднял головы от удивления, пока двое римлян не набросились на них.

Каждый солдат, даже самый благочестивый и чтущий заповеди, в начале своей карьеры находил способ каким-то образом уравновесить необходимость насилия и смерти на службе императору и империи, используя категоричный запрет Священного Писания на убийство. Как и Фокалис, который в глубине души просил прощения у Господа за то, что ему предстоит сделать, прямо в процессе. Его рука обхватила голову гота и зажала ему рот, заглушив удивленный крик и превратив его в неслышный писк, в то время как другая рука провела клинком по горлу. Кровь от смертельного удара смылась, пропитав наполовину освежеванного оленёнка, с которым они работали, и атака Одаларикуса была зеркальным отражением, хотя и одноручной, а потому и чуть более шумной. Сделав дело, они даже не стали дожидаться прекращения избиения, прежде чем оттащить тела обратно в палатку позади себя, а затем и оленей, просто чтобы скрыть от случайного прохожего любые непосредственные следы их деятельности.

Возвращаясь между палатками, они прошли сквозь пламя одного из костров, и Фокалис заметил его руки, обе по запястье пропитанные кровью. Штаны и сапоги тоже были пропитаны этой же кровью. Он и Одаларик выглядели как порождения кошмара.

Хороший.

Они были.

Они подходили все ближе, пока, наконец, в сумраке пасмурной ночи, но освещенные мерцающим светом костров, не увидели свою цель.

Шатер Фритигерна стоял отдельно от остальных, но, хотя лагерь почти опустел, хитрый король сохранил свою охрану из шести человек. Четверо хорошо вооружённых и, несомненно, опытных воинов стояли снаружи шатра, под оскаленной улыбкой языческого знамени Христа, но шестерых следовало опасаться, а это, без сомнения, означало, что внутри скрываются ещё двое.

Фокалис в отчаянии прикусил губу. Двое против семерых – это было возможно, когда инициатива принадлежала тебе, как в ту первую ночь на вилле, но здесь противник был начеку, по крайней мере отчасти предвидел неприятности и был лучшим из всех, к кому мог обратиться Фритигерн.

«Черт», — прошипел Одаларикус, явно придя к такому же выводу.

«Что нам теперь делать?»

«Разделяй и уничтожай. Как Цезарь с галлами или Агрикола в Британии. Мы разделимся».

'Что?'

«Выбегай туда, покажи им свою задницу и беги, как последний ублюдок. Пусть поймут, кто ты. Они ищут нас, и я готов поспорить, что Фритигерн назначил за нас огромную цену. Они пойдут за тобой. Тогда у меня останется меньше людей, с которыми придётся иметь дело».

«А почему именно так? Почему ты сталкиваешься с ним лицом к лицу, пока я бегу?»

«Поскольку твоя левая рука на перевязи и повреждена, у тебя образуется тромб. Ноги нужны только для бега, но внутри у тебя будут проблемы. Я в порядке».

«У тебя нет половины головы».

«Как и Таурус, я не особо соображаю. Давай, ты же знаешь, что нам нужно делать. Дай им немного увильнуть, а потом отвяжись и встреться со мной на ферме с Мартиусом и лошадьми».

Одаларикус какое-то время сердито смотрел на него, но молчание говорило о том, что он знал, что Фокалис прав. Если бы ему удалось отвлечь четверых, это дало бы Фокалису шанс на победу. «Не облажайся», — наконец сказал он, ткнув пальцем в Фокалиса.

«Вот и провалился мой план зайти и поцеловать его взасос. Беги и отвали. Займись чем-нибудь полезным».

Двое мужчин обменялись улыбками, о чем Фокалис тут же пожалел.

Его лицо теперь ощущалось более или менее онемевшим, если только он не тыкал в него или не улыбался широко.