И даже в западной части, где потомок Карла Великого всё ещё восседал на троне, якобы озаряя своё королевство сиянием своего престижа, дарованной Самим Богом, эта эпоха была не менее бурной. Король франков на Западе, хотя и являлся двойником христианского мира, был так же обеспокоен амбициями могущественных государей, как и его сородич по ту сторону Рейна. Неудивительно: ведь у его королевства не было ни устоявшихся границ, ни общих институтов, ни даже названия. Во многих прекраснейших княжествах Запада – в Каталонии и Фландрии, в Провансе и Аквитании – лишь смутная преданность всё ещё проявлялась к дому Карла Великого. Действительно, среди вождей франков было много герцогов с владениями, столь же обширными, как у любого короля, и

с сокровищами, зачастую более внушительными, которые сами стремились к королевскому достоинству. В мире без фиксированных границ и с постоянно слабеющим центром, казалось, многое было доступно для захвата. Войны, как и следовало ожидать, разгорались. В Западной Франкии, как и на Востоке, меняющиеся границы великих герцогств неизменно были обагрены кровью. Однако редко случались столкновения, выходящие за рамки локального масштаба. Среди всего этого хаоса и насилия баланс сил каким-то образом сохранялся.

«Это было обусловлено не недостатком франкских князей, обладавших необходимым благородством, мужеством и мудростью, необходимыми для правления, а их достоинством и могуществом, которые делали их всех равными. Никто не мог оттеснить других на второй план. Никто не мог добиться полного повиновения своих соплеменников». Вот на таком позорном основании потомки дома Карла Великого, «Каролинги», смогли сохранить свою корону: отсутствие альтернативы.

То, что христианской стране для процветания действительно необходим король, никогда не вызывало сомнений. Без короля, как издавна учили мудрецы, не может быть ни справедливости, ни порядка, ни мира. Именно король служил Господу Небесному как Его наместник, и его долг, самый страшный и обременительный, заключался в том, чтобы поддерживать для Него мир. Даже в его тяготах, если они переносились ради блага страдающего народа, можно было усмотреть отголосок Страстей Христовых. И всё же, именно по этой причине, в неуклонном крахе королевской власти, установленной Карлом Великим, на карту было поставлено гораздо больше, чем просто будущее франкской короны. Многим христианам тревожное состояние королевской власти во Франкском королевстве казалось признаком болезни, которая могла подорвать порядок во всей вселенной и угрожать народу Божьему, где бы он ни жил. Только человеческая греховность, отравляющая мир так, что «люди ведут себя подобно чудовищам глубин, слепо пожирающим всех, кто слабее их самих», могла объяснить очевидный масштаб гнева небесного. Ландшафт христианского мира, который при Карле Великом сравнивали с гобеленом из сверкающих звёзд, всё больше погружался во тьму. По мере того, как X век со времени Воплощения продолжал омрачаться, люди смотрели на окружающий мир и страшились знамений, которые они там читали.

В небе, например, иногда можно было увидеть призрачные орды, ряды которых были образованы кружащимся огнем; и всё же, начиная с начала века, были и более смертоносные знаки, и более ужасающие орды, выпущенные на стонущую землю. В 899 году дикие эскадроны всадников, столь странные…

и дикие, словно внезапное извержение кошмаров каждого цивилизованного христианина, обрушились на равнину Ломбардии и опустошили её дочиста. «Отвратительные на вид, с глубоко посаженными глазами и невысокого роста», захватчики, по слухам, даже выпивали кровь своих жертв.

Год спустя топот копыт таинственных варваров сотряс всю Баварию. Вскоре их слышно было даже на западе, в Провансе. Каждый год где-то в разлагающейся Франкской империи новые поля, новые деревни, новые монастыри подвергались разорению и полному разграблению.

Против таких врагов, как эти тучи чудовищных шершней, обладавших такой скоростью, что казались едва ли человеческими, и дьявольской способностью стрелять стрелами даже на скаку, сопротивление казалось бесполезным. Говорят, захватчики хвастались, что им не удастся победить, пока земля не разверзнется. Их несчастные жертвы были склонны согласиться. Конечно, среди местных князей было мало тех, кто, казалось, был способен оказать сопротивление. Даже когда налётчики были наиболее уязвимы, отступая в свои логова на Дунае по ухабистым и грязным тропам, с повозками, доверху нагруженными добычей, с обозами, обременёнными связанными и спотыкающимися пленниками, им редко приходилось сталкиваться. Для тех, кто пережил их разгромы, картины опустошения, которые стали их неизбежным следствием – почерневшие поля, всё ещё дымящиеся церкви, трупы тех, кто не был достоин рабства, облепленные мухами среди пепла, – казались видениями, вызванными из ада. То, что захватчики на самом деле были не демонами, а племенами с окраин мира, народом, известным как венгры, было широко признано. Однако среди подавляющего большинства тех, кто принял на себя основную тяжесть их нападений, существовало представление, что такая чума сама по себе была симптомом зла, выходящего за рамки человеческого. «Ибо они говорят, что это последнее время века, и конец света близок, и поэтому венгры – это Гог и Магог. Никогда прежде о них не слышали – но вот, настал конец времён, и они материализовались!»

Монах, записавший эти мнения, сделал это, чтобы опровергнуть их. Он писал с самоуверенностью, которая, возможно, была свойственна человеку, находящемуся на безопасном расстоянии от разрушений, в Осере, на севере Бургундии.

Те, кто стоял на пути венгров, были настроены менее оптимистично. Не только «легкомысленные», дерзкие пророки из числа несвященства опасались, что «наступил последний час мира».

Бургундский монах, пытаясь успокоить подобные страхи, сделал это в ответ на

Письмо от епископа, ни много ни мало, примаса Верденского, чья паства неоднократно страдала от набегов венгров. Неужели, спрашивал епископ тоном, полным глубокой паники, приближается конец света? Братья монастыря в Осере, славившиеся своей ученостью в изучении Откровения, привыкали к подобным тревожным вопросам. Терпеливо, хотя и с оттенком долготерпения учителя, они увещевали тех, кто осмеливался воображать, будто тайны Божьих планов о будущем когда-либо постижимы. «Ибо скорбеть о конце света, – как многозначительно напомнили епископу Верденскому, – дело лишь Того, Кто укоренил сердце Свое в любви к миру». Православие Церкви, сформулированное много веков назад Августином, сохраняло силу. Ужасы века были призывом не к панике, а к покаянию. Их следовало встречать не смелыми пророчествами, а молитвой, сокрушением, покаянием и добрыми делами. Представлять себе иное было верхом святотатства.

И вот, в душах всех ревностных христиан повсюду возникло мучительное напряжение. С одной стороны, им было совершенно ясно, что

«Великие бедствия, плоды Божьего суда, множатся повсюду, возвещая конец века человеческого». С самых первых дней Церкви, когда возвращение Христа ожидалось с каждым часом, чувство неминуемости конца дней не охватывало верующих так всецело. То, что мир стремительно катится к огненной гибели, так давно предсказанной, казалось большинству христиан самоочевидным среди всех жестоких невзгод века.

Ведь даже если допустить, что венгры не были Гогом и Магогом, то что могла предвещать общая дикость того времени, как не приближение Антихриста? В конце концов, существовали определённые знаки, которые не мог оспорить даже самый скептически настроенный человек. Римская империя, возрождённая Карлом Великим, чтобы служить христианству его сторожевой башней и оплотом, повсеместно разрушалась, превращаясь в хаос. Других препятствий пришествию Антихриста не существовало. Родится ли Сын Погибели от союза Сатаны и девы, как предполагало большинство, или от еврея и его дочери, как утверждали другие учёные, время его триумфа, безусловно, быстро приближалось. Но когда именно? Желание задать этот вопрос было тем более ужасным, что от ответа на него столь явно зависела судьба всего человечества. И всё же задать его было невозможно.

Завеса, протянутая Богом над будущим, не должна была быть разорвана смертными грешниками.

Даже ангелам было запрещено знать. Чем очевиднее становились доказательства приближения всеобщего пожара, тем настойчивее следовало добрым христианам воздерживаться от указания часа.

Правда, были и те, кто нашёл искушение слишком сильным, чтобы устоять. Одна кажущаяся подсказка, более других, преследовала эти неосторожные души в своих расчётах. Святой Иоанн в своём видении о связывании сатаны поведал, как ангел, ответственный за низвержение лукавого в ров, «затворил его и запечатал над ним, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет». «Тысяча лет»: как лучше всего толковать эту цифру? Абстрактно, как так убедительно утверждал Августин, и как продолжала утверждать Церковь? Или, возможно, некоторые осмеливались задаться вопросом, что святой Иоанн всё же имел это число в виду буквально? Христианам, которые всё больше привыкали к исчислению лет от н. э . Господи, этот вопрос был гораздо более насущным, чем мог бы быть в противном случае. Прошло более девятисот лет с тех пор, как благословенные стопы Христа ступали по земле; и приближалось тысячное столетие.

Неудивительно, что даже среди духовенства были те, кто смотрел на приближающееся Тысячелетнее царство со смешанным чувством страха и предвкушения – и был готов это признать. Например, в одном соборе Парижа, процветающего торгового города, проповедник встал перед всей паствой и прямо предупредил всех присутствующих, что Антихрист явится «как только исполнится тысяча лет». Другой священник, поражённый этим резким отходом от ортодоксальности, поспешил опровергнуть утверждение своего коллеги многочисленными и учёными ссылками на Священное Писание; но пророчества всё равно сбывались, «и слухи о них наполнили почти весь мир».

И слухи, в свою очередь, порождали слухи. Конечно, не существовало чёткого консенсуса относительно наиболее вероятной даты рождения Антихриста. В виде нервных перешёптываний, заявлений в публичных письмах или запросов учёным монахам регулярно появлялись новые гипотезы. Неопределённость преследовала даже, казалось бы, звучное заявление парижского проповедника: следует ли отсчитывать Тысячелетнее Царство от пришествия Христа в мир или от Его вознесения на небеса? Опасный вопрос для публичного обсуждения – и, возможно, к тому же неуместный. Ведь если пришествие Антихриста действительно…

С другой стороны, тогда не имело значения, произойдет ли это в годовщину рождения Христа или Его Воскресения. Что действительно имело значение, и это было особенно важно, так это распространённое ощущение того, что ритмы человеческой жизни, смены времён года и самой Земли, которые неизменны со времён Сотворения мира, находятся под угрозой неминуемого уничтожения: что в какой-то момент, либо в 1000 году от Рождества Христова , либо вскоре после него, всё сущее будет приведено к огненному концу. «Сыны человечества приходят и уходят по очереди, старые умирают, а молодые, занимающие их место, стареют в свою очередь — и это и есть быть человеком в этом мире, в этом Средиземье». Но, возможно, ненадолго. Будь то тяжёлая тревога, или мучительное предчувствие, или страстное ожидание, это убеждение сохранялось и не исчезало.

Действительно, многим в эпоху, охваченную, казалось бы, неразрешимыми кризисами, это обещало разрешение. К середине X века история превратилась в кошмар, от которого христиане Франкии пытались пробудиться.

Уверенность в своей способности самостоятельно строить своё будущее была в значительной степени утрачена. Это касалось не только бедных, голодных и угнетённых, но даже власть имущих. При дворе короля западных франков опасения по поводу неминуемого прихода Антихриста достигли самых верхов. К концу 940-х годов, казалось, его приход уже не отложить надолго.

Повсюду, освещённые огнём, виднелись признаки гибели Западно-Франкского королевства. Венгры не только, выйдя далеко за пределы своих привычных убежищ, проникли почти на самый северо-восток королевства, где находилась королевская столица Лан, но и аристократические распри, по-прежнему жестокие, достигли новых пиков святотатства.

Сам Лаон в какой-то момент был захвачен и разграблен, а король Людовик IV некоторое время держал его в плену. Неудивительно, что его жена, саксонская королева Герберга, обратилась за советом не к великому военачальнику, а к священнослужителю, прославившемуся прежде всего своими знаниями об Антихристе: Адсону, аббату Монтье-ан-Дера. Знаменитый учёный в своём ответе Герберге не поддался искушению назвать точную дату конца света, но посчитал возможным подтвердить его неизбежность.

«В самом деле, — сообщил он испуганной королеве, — поскольку времена, в которые мы живём, таковы, что нет темы более неотложной и неотложной». А для представителей королевского дома франков это было важнее, чем для кого-либо ещё: ибо именно они, и только они, стояли между миром и Антихристом.

Это было сенсационное утверждение, но, тем не менее, оно было основано на безупречной логике. В конце концов, если именно Римская империя служила оплотом против пришествия Антихриста, а франки – её наследниками, то что могло означать падение их королевства, как не конец света? Хотя Адсон и вообразил себе этот вывод вдохновляющим, он вряд ли облегчил бремя ответственности, лежащее на плечах франкского короля. К тому же аббат ещё не закончил нагнетать давление. «То, что я говорю, – не плод моих собственных мыслей или фантазий, – настаивал он, – а результат моих тщательных исследований».

А Адсон в своей библиотеке изучал святого Мефодия. Видение древнего мученика с его пророчеством о римском императоре, который покорит мир, прежде чем отправиться в Иерусалим, положит корону на Голгофе и положит начало Второму пришествию, было первоначально переведено на латынь в VIII веке; но только во времена Адсона его значение было полностью осознано западными учёными. Как же высокомерны были греки, как высокомерны и чудовищно неправы были они, воображая, что именно один из их императоров претендует на Иерусалим! Напротив, франку было суждено «в последние дни стать величайшим и последним из всех королей». Так, со всей тяжестью своей учёности, провозгласил Адсон. «И это будет концом и концом Римской империи, то есть империи христиан».