Что? Не при франкском дворе, конечно. Клирики на службе Карла Великого начали отсчитывать даты от «года нашего Господа» – «anno» Домини.

Здесь присутствовало ощущение времени, христианского времени, далеко выходящее за рамки локального: оно идеально подходило монархии, простиравшейся до самых дальних границ христианского мира. Карл Великий, коронованный точно на переломе столетия, едва ли мог сделать больше, чтобы идентифицировать себя с ним. Однако, возможно, была ещё одна причина, по которой он мог решиться на коронацию в 800 году н. э., – и он не стал бы её предавать огласке.

Хотя в тот роковой день в соборе Святого Петра густая тень, вероятно, лежала за мерцающим светом свечей, всё же она была не столь тяжела, как тень предчувствия, омрачившая души многих людей. Если момент коронации Карла Великого имел значение как начало нового христианского века, то, согласно совершенно иной системе летоисчисления, он также возвещал о наступлении последнего из космических потрясений. Рождение Христа было не единственной потенциальной точкой отсчёта для всемирного календаря. Многие также долгое время верили, что века можно отсчитывать с самого момента сотворения Земли. Богословы времён Августина учили, что пройдёт шесть долгих тысячелетий, и что затем, на шеститысячном году существования мира, наступит время Антихриста, и миру придёт конец. Даже великое презрение Августина не смогло полностью разрушить доверие людей к этим абстрактным расчётам. Снова и снова появлялись проповедники, готовые бросить вызов неодобрению церковных лидеров и напомнить людям о давно назначенной дате пришествия Антихриста. Похоже, за десятилетия до коронации Карла Великого таких пророков становилось всё больше и больше.

В 789 году был издан королевский указ, предписывавший церемониальное сожжение их писем в случае их изъятия. У властей были веские основания для беспокойства. Предполагаемая дата конца света, которая во времена Августина была отложена на несколько столетий, теперь была пугающе неотвратима. Мало кто из собравшихся в соборе Святого Петра, чтобы увидеть коронацию Карла Великого, не знал об этом. Если судить по тому временному масштабу, который сам Карл Великий так много сделал для продвижения, появление Антихриста можно было ожидать в любой момент. Точнее, в 801 году от Рождества Христова .

Прошёл год. Антихрист не появился. Возможно, лидеры христианского мира никогда не верили в его пришествие. И всё же остаётся

Тайна коронации Карла Великого и то, почему, несмотря на всю его проницательность, проницательность и невероятную гордыню, он был готов принять корону из рук епископа Рима. Возможно, не все его расчёты были политическими. Карл Великий не легкомысленно относился к своей миссии. Он и учёные мужи из его свиты, хотя и не распространялись об этом, безусловно, разделяли распространённый страх перед тем, что мир стареет, и что владыка Европы обязан «в этот последний опасный период истории править и защищать христианский народ». Ответственность, конечно, жуткая. Какая защита могла быть от пришествия Антихриста? Священное Писание давало лишь один намёк: «Вы знаете, что удерживает его теперь, чтобы он мог явиться в своё время».

Богословы по-прежнему сходились во мнении, что святой Павел имел в виду Римскую империю. И вот, в тот самый год, который в древности был предсказан как дата появления Антихриста, на Западе была воссоздана Римская империя. Если это действительно совпадение, то поистине благословенное.

Не то чтобы Карл Великий, короновавшись, намеревался остаться в Риме и править оттуда как Цезарь. Город оставался для него чуждым и, возможно, тревожным местом. Несколько месяцев властных метаний, и он снова уехал, направляясь к северу от Альп. Как пришёл, так и ушёл: королём франков. И всё же мало кто из его свиты сомневался, что в древней столице христианской веры с их господином произошло нечто тревожное. Пусть она и была призрачной, нематериальной, как и подобает мертвецу, вызванному из могилы, и всё же призрак исчезнувшей Римской империи, питавшийся величием Карла Великого, после долгих и суровых столетий получил внезапное изобилие пищи. Стоит лишь взглянуть под другим углом на зеркало, которое Франкское королевство подставляло своим претензиям, и можно было различить образ призрака, кажущегося немертвым. В обширных владениях, завоеванных мечами победоносных франков, но теперь недавно окрещенных «римскими»

Империя; в дворцовом комплексе, который Карл Великий, вернувшись из Италии, начал возводить в Ахене, правда, далеко от Рима, но украшенном колоннами, выкупленными из мраморных руин города; в образе самого великого императора, того самого надменного шовиниста, который в реальной жизни лишь дважды соглашался носить одежду римлянина, но которого на монетах изображали в античной мантии и лавровом венке. Хотя Карл Великий всегда проявлял себя в деле завоеваний с суровой практичностью, он был также провидцем, и его видение было обращено к далёкому прошлому.

Возможно, это неизбежно. Где ещё, кроме как в далеком прошлом, в Риме, мог властитель Европы искать идеальный образец христианской империи?

Его призрак всегда мерцал перед ним. Даже на самой его печати его обновление было написано как его декларация миссии. Для франкской монархии именно это стало означать строительство будущего христианского мира.

Это была подлинно имперская самонадеянность. Настолько, что она казалась практически военной добычей. «Со времён Константина Великого Римская империя находилась под властью греческих императоров; но теперь, благодаря Карлу Великому, она перешла к королям франков». Так гласила пропаганда: столь же лестная для всех на Западе, сколь, конечно же, новость для возмущённых «греков». И всё же даже они, встретившие известие о коронации Карла Великого с предсказуемой смесью ярости и насмешки, собирались с духом, чтобы умиротворить франкского короля. Константинополь балансировал на грани гибели. Пока франки были заняты покорением народов, «чьих имён не знали даже древние римляне», армии Нового Рима терпели ряд сокрушительных поражений.

Затем, в 811 году, император пережил величайшее унижение, погибнув в битве с булгарами – народом столь безнадежно диким, что приносил клятвы на убитых собаках и помещал черепа павших врагов в серебряные кубки. Год спустя византийские послы, скрепя сердце, отправились в Ахен. Прибыв туда, они даровали Карлу Великому высшую степень земного одобрения. Зажав носы, без сомнения, и сквозь стиснутые зубы, послы из Нового Рима впервые приветствовали варварского короля как «басилевса» – «императора».

Но, однако, не как римлянин. Для византийцев – ромеев – это всё ещё было слишком. Представ перед Карлом Великим, послы оказались в тронном зале, откровенно скопированном с тронного зала их собственного господина: демонстрация грубой вульгарности, которая лишь подчеркнула бы для них, насколько глубока, насколько непреодолима пропасть между ними и западными выскочками. Дипломаты из Константинополя имели богатый опыт постижения мрака дикого ума. Веками они льстили и сбивали с толку своих соседей атрибутами цивилизации. Теперь, в отношениях с Карлом Великим, у них не оставалось иного выбора, кроме как довести эту стратегию до предела. Провозглашение его «императором», каким бы неприятным оно ни было, лучше всего можно было бы оправдать как сдерживающую операцию. В конце концов, как бы ни было…

Франкский король усердно стремился подражать римскому величию, оставаясь варваром, – а варварский характер не поддавался никаким роскошным титулам. Франки, лишенные грозных и древних традиций управления, унаследованных Новым Римом, рано или поздно должны были поддаться собственной низменной природе и начать междоусобные распри. Неизбежно, шаткое владение, которое они осмелились назвать…

«Империя» тогда зашатается и рухнет; новые дороги, которые они построили, обратятся в грязь; все их фантазии об устройстве христианского мира растают и рассеются, как туман. И снова, как и положено, басилевсу придётся не признавать себе равных, кроме себя самого.

И вот всё произошло. В 813 году престарелый Карл Великий короновал своего сына Людовика как соправителя: демонстративное пренебрежение к папе, которого даже не пригласили на церемонию, и, казалось бы, громкое заявление о том, что будущее будет столь же имперским, сколь и франкским. Однако Карл Великий, несмотря на то, что передал свои владения неразделёнными, как и подобает римскому императору, предпочёл этого не делать. Его первоначальные планы наследования были омрачены тяжёлой утратой. Два сына, один за другим, умерли всего несколько месяцев назад. Если бы они были живы, Карл Великий, верный искональным обычаям своего народа, непременно разделил бы свои владения на три. Как бы то ни было, когда год спустя его тоже призвали на встречу со своим создателем, он оставил после себя лишь одного наследника. Людовик взошел на престол франкского мира без сопротивления. Западная империя продолжала признавать лишь одного господина. На какое-то время обстоятельства сохранили его целым.

И всё же потенциальный кризис сохранялся. Несмотря на все усилия нового короля, противоречия между фантазией о Римской империи и совершенно иными реалиями франкских обычаев и общества были нелегко преодолеть.

Людовик, как и его отец, был плодовитым производителем; и его сыновья, в отличие от сыновей Карла Великого, имели тенденцию к выживанию. Уже до его смерти в 840 году они начали ссориться из-за наследства. После его смерти они разорвали Запад на части. В 843 году трое выживших сыновей Людовика, Карл, Людовик и Лотарь, встретились в городе Верден, где этот раздел был торжественно оформлен. Карл получил западную часть Франкского королевства, а Людовик – немецкоязычные земли, простиравшиеся к востоку от Рейна: раздел, который в конечном итоге оказался длительным и роковым.

Тем временем Лотарю, старшему сыну, пришлось довольствоваться весьма нестабильным наследством: кучей разрозненных территорий, простиравшихся от Нижних Земель через Бургундию и Альпы в Италию. Именно Лотарю был пожалован и императорский титул: достоинство, уже призрачное, но вскоре ещё более обесценившееся. Каков отец, таков и сын: у франкских королей вошло в привычку оставлять после себя наследников по трое, и Лотарь, прежде чем умереть в 855 году, разделил своё собственное наследство на три части, чтобы удовлетворить нужды собственного потомства. Это оставило Людовика, его старшего сына и преемника на посту императора, только с королевством Италия в качестве своего наследства, опасно ослабленной базой, с которой он мог претендовать на господство над христианским миром. В отчаянной попытке укрепить свой престиж Людовик II уже согласился на коронацию и помазание папой, как это уже сделали его отец и дед, пребывавшие в схожем состоянии напряжённости: преемники Карла Великого, не обладая брутальной самоуверенностью первого франкского императора, всё больше жаждали признания, которое, как казалось, мог дать только наследник Святого Петра. В результате папское участие в императорских коронациях становилось всё более само собой разумеющимся, а все усилия Карла Великого по его искоренению канули в лету. Всего полвека прошло с знаменательного Рождества 800 года, и тень Льва могла быть вполне довольна. Только папа, как теперь считалось, имел право даровать императорскую корону.

Однако коронация, даже устроенная в Риме, сама по себе была едва ли достаточна для провозглашения императора. В 871 году ко двору Людовика прибыло злорадное послание из Константинополя, в котором об этом указывалось в самых недипломатичных выражениях. Василевс больше не чувствовал необходимости пресмыкаться перед франками. Ромеи, долгое время подвергавшиеся давлению и преследованиям со стороны врагов, теперь повсюду перешли в наступление. По мере того, как их удача возрождалась после упадка предыдущего столетия, к ним возвращалось и их древнее право презрительно относиться к иностранцам, которому на короткое время угрожало превосходство Карла Великого. Они, естественно, с особым удовольствием отвергли сморщенную фигуру Людовика II, варвара, облаченного в римские одежды. Они больше не были готовы терпеть право кого-либо, кроме своего господина, на императорский титул. Сам василевс в своем письме к Людовику выразил это в язвительных выражениях. Как и всегда, существовала только единая империя, и франки не имели на нее никаких прав.

Три десятилетия спустя мало кто даже среди самих франков мог отрицать, что их имперские претензии находятся в состоянии хронического упадка. Владения, достигшие таких высот величия всего столетием ранее, повсюду рушились. Короли и императоры правили с властью призраков. Древние источники престижа, столь эффективно использованные Карлом Великим, казались всё более иссякающими. В 901 году внук Людовика II, решив возродить былое могущество своего дома, короновал себя императором; четыре года спустя он был схвачен соперником-военачальником, ослеплён и сослан в Бургундию, где и прозябал до конца своих дней.

Род Карла Великого никогда больше не будет претендовать на достоинство императорского титула: ухудшение его состояния стало ещё более неизбежным из-за почти одновременного пресечения в 911 году королевской династии Восточно-Франкского королевства. Правда, знатные дворяне Германии, стремясь сохранить чувство преемственности со славным прошлым, немедленно стали искать замену Франконии, княжеству в самом сердце королевства, герцог которого, как и предполагал его титул, был подлинным и убедительным франком.

Однако, если не считать этого преимущества, новоизбранный король Конрад I не обладал достаточными качествами для этой должности: находясь в тени своих сверстников, и всё больше, несмотря на все его резкие протесты, игнорируемые ими, он чувствовал, что его власть безжалостно угасает. Тем временем, в землях за пределами его герцогства, соперничающие магнаты боролись за преимущество, враждуя друг с другом, если не со своим помазанником, каждый из них стремился извлечь выгоду из смуты времени. Само королевство, жертва подобных манёвров, естественно, продолжало распадаться. Казалось, что половина Франкской империи находилась на грани полного распада.