И всё же чувство собственного достоинства никогда его не покидало. Хотя чрезмерная дерзость порой каралась изгнанием или угрозой казни, главенство римского епископа как «главы всех церквей» было давно и громко провозглашено византийским правом.

Несмотря на все усилия, даже Константинопольский патриарх, глава Церкви в самой столице империи, не смог убедительно соперничать с ним. Неудивительно, что этот авторитет всё больше побуждал амбициозных епископов в Риме объявить себя хозяевами своего города.

В конце концов, они находились на приятном расстоянии от личности императора – и тот же кризис, который в VII веке вдохновил Мефодия на пророчества о последнем римском императоре, лишь увеличил это расстояние. В Грецию проникли дикие варвары с севера; морские пути подверглись набегам корсаров; сообщение между Италией и Константинополем стало крайне опасным. Византийские чиновники в Риме, с каждым годом всё больше вживаясь в местный колорит, привыкли подчиняться своему епископу, а не наместнику в Равенне, а сам епископ – отдавать им приказы.

Возможно, некоторая доля властности была бы естественна для любого человека, обитавшего во дворце, Латеранском, изначально пожалованном императором Константином, и правившего как фактический хозяин бывшей владычицы мира. Действительно, в начале VIII века составлялись планы – хотя и не реализованные – строительства второй резиденции на Палатинском холме: месте, настолько связанном с эпохой императоров, что само слово «дворец» отражало её. Однако епископы Рима черпали свою власть не только из наследия имперского прошлого. Их наследие было чем-то бесконечно более внушительным – более того, как они гордо утверждали, самым внушительным за всю историю. Сам Христос, назвав Петра Своей скалой, дал ему ключи от рая, с властью связывать и разрешать души повсюду на земле, – а Пётр до своей мученической смерти правил как самый первый епископ Рима. Более мистическое и грозное доверие трудно было себе представить. Преемники Петра, провозгласившие себя апостолами

«Викарии», или «депутаты», давно уже претендовали на неё как на свою собственность. В Константинополе, где именно император считал себя уполномоченным Богом руководить Церковью, это, как и ожидалось, не вызвало особого энтузиазма: к началу VIII века доктрины стали устанавливаться императорскими указами, несмотря на вопли протестов со стороны Рима.

Однако в западных королевствах, лишенных ослепительных претензий древней христианской империи, люди были гораздо более склонны восхищаться зрелищем епископа на престоле верховного апостола.

В самом деле, видеть в нём воплощение епископства. «Папас» – древнегреческое слово, означающее «отец», – ещё в VIII веке по всему Востоку всё ещё претендовал на титул епископов; но на Западе, латинизированный как «Папа», он принадлежал только епископу Рима. Что касается Латинской Церкви, то у неё был только один Святой Отец. Она признавала лишь одного Папу.

И римские епископы, уязвлённые пренебрежением со стороны своих императорских хозяев, были должным образом признательны. «Как это прискорбно», – говорится в папском послании от 729 года.

осмелился презрительно усмехнуться: «Мы видим, как дикари и варвары цивилизуются, в то время как император, якобы цивилизованный, опускается до уровня варваров». Два десятилетия спустя отношения между Римом и Константинополем стали ещё более холодными, чем когда-либо. Разногласия по тонким вопросам теологии продолжали существовать. Торговые связи, а также дипломатические контакты, атрофировались, оставив папство фактически разрушенным. Однако самым тревожным, с точки зрения папы, было то, что император не смог…

Исполнить свой самый священный долг и предложить Церкви Божьей защиту своего меча и щита. Рим, издавна бывший пограничным городом, начинал ощущаться всё более заброшенным. В то время как имперские армии были вовлечены в серию отчаянных кампаний на Востоке, усилия Византии по сохранению присутствия в Италии были сосредоточены почти исключительно на Сицилии и юге. В результате север оказался смертельно уязвимым. В 751 году он подвергся вторжению лангобардов, воинственного народа германского происхождения, который почти два столетия зловеще обитал за границами Византийской Италии, ожидая своего шанса расширить свои владения за счёт империи. Равенна, богатая дворцами, великолепными церквями и мозаиками святых и императоров, пала мгновенно.

Следующим, как и следовало ожидать, должен был стать сам Рим.

Но надежда всё ещё теплилась, несмотря на бездействие Константинополя. Папа не был совсем беззащитен. Годом ранее в Рим прибыло судьбоносное посольство. Оно привезло запрос от франка по имени Пипин, главного министра королевского двора и, по сути, вождя франкского народа. Их законный король, Хильдерик III, хотя и был потомком Хлодвига, был лишь слабой тенью своего славного предшественника, и Пипин, жаждущий украсить свою власть королевскими мантиями, решил свергнуть своего господина с престола. Однако, не желая оскорблять Всемогущего Бога, он сначала позаботился о благословении Церкви на свой переворот – и к кому лучше обратиться за этим, как не к викарию Святого Петра? Правильно ли было, как Пипин должным образом написал папе, что король без всякой власти должен оставаться королём? Ответ пришёл: нет, это было совершенно неправильно. Это было важнейшее решение, которое, что неудивительно, принесло Риму вечную благодарность претендента.

Вскоре выяснилось, что решение папы положило начало череде драматических событий. Они повлияли не только на папство, не только на франков, но и на весь христианский мир.

Божьи планы относительно мира приняли поразительный и далеко идущий оборот.

Стрижки и коронации

В 751 году, в том же году, когда Равенна пала под натиском лангобардов, Пипин нанес удар по несчастному франкскому королю. Призрачная власть Хильдерика была прервана не смертью, а острижением волос. Франки издавна считали, что король обладает таинственной связью со сверхъестественным, способной даровать победу в битве их мужчинам, плодородие женщинам и обильные урожаи на полях: магическая сила, зависящая от его пышной шевелюры. Вряд ли это поверье могло порадовать щепетильных церковников, но подобные соображения в бурные времена Хлодвига не имели особого значения. Однако два с половиной столетия спустя франки стали гораздо более послушным христианским народом. Языческие аффекты их королей теперь казались многим из них постыдными.

Почти никто не протестовал, когда Пипин, предварительно отрезав великолепные локоны Хильдерика, заточил его и его сына в монастыре. Однако узурпатор, желая подтвердить свою легитимность и грубую власть, быстро принял меры, чтобы прикрыть свою спину. Было созвано большое собрание пэров. Им перед носом было показано послание папы. Пипин был избран королём.

И всё же одних выборов было недостаточно, чтобы обрести подлинную королевскую харизму. Хотя франки и были христианами, они никогда полностью не отказывались от своего древнего представления о том, что короли – нечто большее, чем просто смертные. Династия Хильдерика, претендовавшая на происхождение от морского чудовища, выставляла свою родословную буквально напоказ: вопиющая глупость, порожденная эпохой варварства, которую продолжали принимать лишь легковерные и невежественные люди. Однако и Пипин, претендуя на королевскую власть над франкским народом, должен был продемонстрировать, что его правление преображено божественным промыслом. Решение – вполне естественное, ведь Бог запечатлел на её страницах как прошлое, так и будущее – лежало в Библии. Древние израильтяне, угнетённые разорениями врагов, воззвали к Всевышнему о царе, и Всевышний, должным образом уступив, даровал им череду могущественных правителей: Саула, Давида и Соломона. В знак его возвышения каждый из них был помазан святым елеем; и Пипин, верный сын Церкви, теперь претендовал на подобное посвящение. Он будет править не в силу происхождения от какого-то нелепого водяного, как Хильдерик, а «gratia Dei» – « благодатью Божьей». То же самое помазание, которое оплодотворяло епископа своей ужасной и невыразимой тайной, теперь наделяло своей силой короля франков. Пипин, ощутив липкое миро на своей коже, познает себя рождённым заново и станет отражением Самого Христа на земле.

Это был поистине знаменательный шаг – и тот, который принес немедленную выгоду всем участникам. Если Пипин был явным победителем, то также победила и Церковь, которая его санкционировала – и особенно этот угнетенный и нервный клирик, епископ Рима. Поздней осенью 754 года папа впервые отправился в дебри Галлии. Поднимаясь на Альпы среди порывов снега, Стефан II с трудом поднимался по древней дороге, оставшейся потрескавшейся и заросшей за столетия запустения, путешествуя через пустыню сгущающихся туманов и льда, пока наконец, достигнув вершины перевала, он не оказался у ворот королевства франков. Ниже дороги, рядом с замерзшим озером, стояли руины давно заброшенного языческого храма: картина мрачного и зловещего запустения. И всё же Стефан, какие бы тревожные предчувствия ни омрачали его решимость, вскоре почувствовал бы, что его дух оживляется, когда он начинает спуск: ведь ожидавшая его первая остановка на пути во Франкии давала впечатляющее подтверждение того, что он действительно вступает в христианскую землю. Агаунум, где четыре с половиной века назад Фиванский легион был казнён за веру, теперь стал аббатством Святого Маврикия: каменный реликварий, возвышающийся над святыми останками самого Маврикия. Франки любили хвастаться, что ни один народ в мире не был так предан памяти тех, кто умер за Христа, как они: «тела святых мучеников, которые римляне предали огню, изуродовали мечом и разорвали на части, бросив на растерзание диким зверям, – эти тела они нашли, окутанные золотом и драгоценными камнями». Папа, прибыв в великолепное аббатство, вдыхая его благовония, слушая пение его монахов, узнал бы себя среди людей, идеально подходящих для того, чтобы служить защитниками Святого Петра, самого благословенного мученика из всех.

Стефан не обманул своих ожиданий. Спустя шесть недель после отправления из аббатства Святого Маврикия он наконец встретился с королём франков. Разразившись потоками демонстративных слёз, папа умолял Пипина выступить под защиту Святого Петра, а затем, для пущего эффекта, повторно помазал их миром. Франков он звонко называл израильтянами последних дней: «род избранный, царственное священство, святой народ, народ особенный». Пипин же, самоуверенный, как и следовало ожидать от военачальника, помазанника Божьего, не пожалел о своей части сделки. В 755 году Ломбардию захватили, и её король был быстро разгромлен. Два года спустя, когда лангобарды совершили ошибку, снова угрожая Риму, Пипин нанёс им ещё более сокрушительное поражение. Территории, которые…

Лангобарды, отвоеванные у Византии, были переданы в вечное владение святому Петру. Прибыв в Рим, Пипин лично, с большим пафосом, возложил ключи от завоёванных им городов на гробницу апостола. И управляющим этим портфелем государственных дел он назначил:

Кто еще? — Наместник Святого Петра: епископ Рима.

Для самого папства это было впечатляющим избавлением от пасти катастрофы. То, что Бог в Своей бесконечной мудрости предопределил это, казалось неоспоримым. Правда, к великому сожалению, нашлись некоторые, слишком ограниченные, чтобы признать это, в том числе и чиновники с остатков византийских территорий в Южной Италии, среди которых были многословны, – но череда пап, уверенных в поддержке Пипина, беззаботно отвергала любое требование о возвращении императорской собственности. Что значили сухие махинации дипломатов перед лицом очевидной воли Всевышнего? Возмутительный способ, которым дикие лангобарды осмелились угрожать наследнику Святого Петра, был оскорблением, совершённым не только против самого папства, но и против всего христианского мира. Неудивительно, что Бог тронул сердце франкского короля до столь необыкновенного и благодатного результата. Можно утверждать, что неожиданностью было не то, что папству было предоставлено собственное государство для управления, а скорее совсем наоборот — что ни один правитель раньше не думал даровать ему такое государство.

Или, возможно, папские архивисты что-то упустили из виду? Прошли долгие столетия с тех пор, как Константин впервые учредил епископство Рима в Латеранском дворце, и кто знает, какие документы могли затеряться за всё это время? Папские чиновники, стремясь оправдать претензии своего господина на новые владения, похоже, потратили десятилетие после победы Пипина над лангобардами на разграбление затхлых римских библиотек.

Конечно, именно во второй половине VIII века, когда папство боролось за сохранение территорий, полученных от франкского короля, был опубликован примечательный и доселе совершенно неожиданный документ. Его содержание, с папской точки зрения, едва ли могло быть более желанным. Основания государства, пожертвованные Святому Петру, как явствовало из документа, были гораздо более почтенными, чем кто-либо в Латеране осмеливался себе представить. Они были заложены не Пипином, а самым славным христианским правителем, когда-либо жившим: самим Константином. Содержание документа добавило сенсационные подробности к биографии великого императора. Страдавший, как выяснилось, от «…

«в убожестве проказы», он был чудесным образом исцелён тогдашним епископом Рима, мудрецом высочайшей святости по имени Сильвестр. Константин, смиренно покорившись воле Христа, отправился в Константинополь, но не прежде, чем облачить Сильвестра во все великолепные регалии империи и навсегда передать ему и наследникам Святого Петра власть над Римом, вместе с тем, что неопределённо называлось

«Западные регионы». Намек едва ли мог быть более явным: папство, вместо того чтобы лишить императора его собственности, лишь требовало обратно причитающееся.

По общему признанию, этому способствовало то, что даже самые учёные имели лишь смутное представление о том, кем на самом деле был Константин. Подобно тому, как величественные памятники императорам теперь представляли собой изуродованные руины, скрытые под разросшейся травой и сорняками, так и воспоминания о древнем прошлом давно превратились в миф. На Западе, в отличие от Востока, не сохранилось современных описаний жизни Константина. Ничто не свидетельствовало о том, что он не был прокажённым; что папа Сильвестр, будучи главой Церкви, на самом деле был бездеятельным ничтожеством, склонным к нытью о своей старости и плохом здоровье; что Константин определённо не мог покинуть Латеранский собор и отправиться в Константинополь, поскольку в то время город ему ещё предстояло основать. Западные учёные, далекие от того, чтобы раскрыть эти неудобные подробности, даже не предполагали, что они могут существовать и быть преданы огласке. Зачем им это делать? Мудрые люди знали, что великие потрясения лишь изредка влекли за собой новизну, поскольку наиболее вероятным последствием перемен считалось то, что исчезнувшее будет повторяться, восстанавливаться или ремонтироваться.