По крайней мере, пока он тащился домой через Пиренеи, он мог утешать себя мыслью, что ему, по крайней мере, вряд ли придётся столкнуться с разбойниками-сарацинами. Монахам Клюни, возможно, и не удалось обратить их ко Христу, но обращение, как убедительно показали события прошлого века, было не единственным способом противостоять угрозе сарацинов. Времена, когда аббата во время путешествий могла похитить одна из их воинственных банд, давно прошли. Более того, поразительным образом ситуация изменилась. Например, в 1087 году военный флот под предводительством пизанских авантюристов запоздало отомстил за разграбление их города восемьдесят с лишним лет назад, напав на африканский порт, разграбив его до основания и с триумфом увезя вырученные средства на строительство нового собора. Затем, в 1090 году, последовала ещё одна знаменательная победа: последние оплоты сарацинского владычества на Сицилии сдались графу Рожеру. Год спустя настала очередь мальтийских корсаров подчиниться нормандскому правлению и быть полностью опустошёнными. Вместе с золотом из пиратских складов были освобождены сотни пленников-христиан. Работорговля в Африку, веками истощавшая силы Италии, была полностью подорвана. За христианским миром были закреплены не только Сицилия и Мальта, но и воды за ними. Морские пути Средиземноморья наконец-то стали безопасными для христианского судоходства, христианских купцов и, прежде всего, для христианских коммерческих предприятий.
«Бог, – с изумлением размышлял Урбан, – в Своей мудрости и силе, отнимающий княжества по Своему желанию и полностью преображающий дух времени». Христианский мир, некогда почти обескровленный, наконец начал оживать. Пусть бедные и блаженны, но и богатства, если только их использовать по назначению, вряд ли можно презирать как орудия небесной милости. Строители соборов Пизы могли…
Конечно, это подтверждается. То же самое, и даже более славно, мог сказать и сам аббат Гуго. Ведь церковь, за которую он взялся, нужно было как-то оплачивать. Какое же это было благословение, что монахи Клюни недавно нашли покровителя, способного покрыть любую недостачу. Более того, предложенные им суммы были настолько огромными, что аббат Гуго ещё в 1090 году лично проделал путь до Бургоса в далёкой Испании, чтобы договориться о передаче. У Альфонсо VI, грозного короля Леона, были веские основания проявить щедрость к знаменитому монастырю.
В самый тёмный момент своей карьеры, когда его брат всё ещё твёрдо стоял на троне, а сам он был заключён в темницу, он молил Святого Петра об избавлении. То, что он был освобождён почти сразу после этого, и то, что его судьба с этого момента пошла в головокружительный подъём, Альфонсо приписывал исключительно заступничеству апостола монахов Клюни. И кто такой был аббат Гуго, чтобы спорить с этим?
Возможно, сундуки Альфонсо были полны награбленных сокровищ
*во время Тысячелетнего Царства
От собратьев-христиан он, возможно, и колебался. К счастью, однако, не было нужды в аббатских сомнениях. Король Леона, как и Отвилы, обладал невероятным мастерством побеждать сарацинов – и выжимать из них всю кровь. Всего за несколько десятилетий надменные хищники Аль-Андалуса, подобно сицилийским, стали, к своему естественному ужасу, добычей своих бывших жертв. Халифат превратился в вечно меркнущее воспоминание, великий город Кордова всё ещё был покрыт руинами и сорняками, а некогда управляемые им владения распались на мозаику мелких королевств, – баланс сил на полуострове, впервые со времён первоначального появления сарацинов в Испании, решительно изменился. Правда, большинству христиан потребовалось время, чтобы полностью осознать это: отблески исчезнувшего халифата, словно свет взорвавшейся звезды, всё ещё освещали места его былого величия. Сам Альфонсо, однако, не был ослеплён: проницательному взгляду патолога он принёс свои знания, принадлежавшие его знанию. Хотя дворы Аль-Андалуса всё ещё блистали, под их поверхностью таилась некая слабость, которую Альфонсо, будучи молодым человеком, смог обнаружить и наблюдать лично. В 1071 году, после освобождения из темницы брата и перед тем, как самому захватить трон Леона, он бежал через нейтральную землю, которая обозначала границу христианского мира, и нашёл убежище при дворе в Аль-Андалусе. И не просто какой-нибудь двор, а тот, который, казалось, занял верховное положение после разорения Кордовы, как самый богатый и блестящий во всей Испании: Толедо.
Воспоминания о своем изгнании остались с Альфонсо на всю жизнь. Преданный сын Римской церкви, он, возможно, был…
– но всё его воинствующее благочестие не могло умалить его глубокого признания и даже любви к величию врагов. От одежды до каллиграфии и наложниц – его личные вкусы часто склонялись к сарацинам. Толедо, образованный, элегантный и откровенно роскошный, был предназначен навсегда занять заветное место в его сердце – и как нечто большее, чем просто священный город его предков. Однако Альфонсо не был сентименталистом. Если он и не был невосприимчив к привлекательности Аль-Андалуса, то он также провёл весьма плодотворное и тонкое исследование тех стратегий вымогательства, которые всегда были тёмной стороной величия сарацинов, подобно тому, как мусульмане в первые мгновения своих побед гордились числом христиан.
Подчинившись их игу и избегая даже мысли об обращении их в ислам из опасения ослабить налоговую базу, Альфонсо, по той же причине, воздерживался от какой-либо масштабной завоевательной политики. Вместо того чтобы свергать различных королей Аль-Андалуса, он предпочитал унижать и ослаблять их, вымогая регулярные дани. Наследники Омейядского халифата, все до одного гордые мусульмане, оказались, по сути, в положении зимми христианского господина.
И, несмотря на всю свою уверенность, Альфонсо не выказал ни малейшего угрызения совести, утирая носы сарацинам, участвуя в этой перемене ролей. Например, один из его агентов, явившись к королю Гранады, города на крайнем юге Аль-Андалуса, открыто и прямо заявил о намерениях своего господина.
«Теперь, когда христиане сильны и способны, – бодро признал он, – они хотят силой вернуть то, что потеряли. Этого можно достичь, только ослабив и посягнув на Аль-Андалус. В конечном счёте, когда там не останется ни людей, ни денег, мы сможем вернуть его целиком без труда».
В качестве доказательства мусульманам достаточно было взглянуть на отрезвляющий пример Толедо: со временем его режим стал настолько анемичным, что его правитель был вынужден прибегнуть к отчаянной попытке пригласить короля Леона. Самая лакомая слива на всём Пиренейском полуострове просто упала в руки Альфонсо; стратегически важные центральные земли простирались вокруг него. С этого момента не только часть Аль-Андалуса, но и её фланги оказались под прямой угрозой подкованных христианских всадников. Что ж, тогда, издалека, Урбан мог бы восславить падение Толедо как триумф всего христианского мира. “Мы радуемся с самым радостным сердцем и возносим глубочайшую благодарность Богу, как и подобает, ибо в наше время Он соизволил даровать такую победу христианскому народу”. И, пожалуй, особенно монахам Клюни. Конечно, трудно было не видеть в равномерном грохоте повозок с сокровищами, следующих из Испании в Бургундию, знак неумолимого и грозного характера небесного суда. Ибо как Великая мечеть в Кордове, единственное место поклонения в Западной Европе, которое могло сравниться по размерам с главной экклесией, была украшена добычей Сантьяго, так и теперь, когда аббат Гуго платил своим рабочим, он делал это сарацинским золотом.
Но Клюни выиграл от завоевания Толедо не только в плане грабежа. В 1086 году один из его братьев, святой, но проницательный монах по имени Бернар, был назначен архиепископом захваченного города.
Аббат Гуго, поздравляя его, призвал Бернарда никогда не забывать, что теперь он капитан, несущий службу непосредственно на передовой христианского мира. Поэтому его ответственность лежала не только на христианском народе, но и на его врагах. «Творите добро, живите безупречно, будьте верны самым высоким моральным нормам, и ваш пример вдохновит и обратит неверных лучше, чем любые проповеди». Здесь, конечно же, между Гуго и его более циничным покровителем обнаружилось многозначительное расхождение. Для христиан, далеких от своеобразной многокультурной обстановки Испании, любая идея поддерживать язычников в их вере только для того, чтобы более законным образом отнимать у них богатства, была чудовищной. Что значило их золото по сравнению с потенциальной жатвой их душ? Гораздо лучше, по мнению Гуго – и по мнению Урбана – полностью прекратить поток сокровищ из Испании, чем поставить под угрозу великое дело очищения, преображения и преображения человечества. Война может быть оправдана, но только если она служит делу реформирования всего мира.
Однако, что тревожно, несмотря на головокружительные надежды, порожденные взятием Толедо, уже спустя десятилетие после этой великой победы становилось очевидным, что завоевание Испании для Христа идёт не совсем по плану. Во время своего пребывания в Клюни Урбан каждое утро без исключения слышал один и тот же псалом, исполняемый монахами: мольбу к Богу о том, чтобы король Леона продолжал побеждать в битвах. Но Бог, по какой-то причине, казалось, на мгновение перестал его слушать. Военная удача недавно отвернулась от Альфонсо.
Неспокойные властители Аль-Андалуса, отчаянно пытавшиеся обуздать его амбиции, оказались вынуждены пойти на тот же отчаянный шаг, который всего несколько десятилетий назад оказался столь губительным для Халифата: пригласить берберов. Однако, как заметил король Севильи, лучше рискнуть стать пастухом верблюдов, чем пасти свиней. И действительно, закалённые подкреплением из Африки, князья Аль-Андалуса смогли наконец-то победить Альфонсо…
и затем вскоре обнаружили, что их королевства поглощены их бывшими союзниками. Для самого Альфонсо второе событие было едва ли меньшим отступлением, чем первое. Берберы, такие же выносливые, аскетичные и
Как всегда пылкие джихадом , они оказались куда более грозными противниками, чем те, с кем он до сих пор с удовольствием играл. Хотя Толедо оставался под его надёжным контролем, а его центр почти устоял, продвижение христианского оружия к Гибралтару было внезапно и скачкообразно остановлено. Неудивительно, что в Клюни, где стояла ещё наполовину достроенная огромная церковь, новость была встречена с некоторой тревогой.
В папских кругах то же самое. Для Урбана, как и для Григория, забота о границах христианского мира и землях, лежащих за ними, была инстинктивной. Да и как, собственно, иначе? В конце концов, папская власть была ничем, если не была глобальной. Во всяком случае, в течение предыдущих десятилетий именно такую презумпцию Григорий и его сторонники всё больше принимали как должное. Теперь же, в свою очередь, масштаб того, на что они осмелились – и того, чего они достигли – укрепил Урбана в своеобразно хвастливом представлении: весь мир может быть в его власти. Даже вся энергия, которую он направил на сокрушение власти императора и антипапы, не отвлекла его от возвышенного взгляда на более широкие горизонты. Так, например, ещё в 1089 году Урбан активно стремился содействовать колонизации руин Таррагоны, давно заброшенного города прямо в самом Аль-Андалусе: он надеялся увидеть там возведённый «заградительный вал и оплот для защиты христианского народа». Именно поэтому на Пьяченцском соборе он отвлекся от шествия отчуждённой супруги Генриха, чтобы посоветоваться с дипломатами из Константинополя. В конце концов, Испания была не единственным фронтом, где судьба христиан находилась под прямой угрозой. Альфонсо, возможно, и был в состоянии боевой готовности, но он был далеко не так боеспособен, как басилевс .
Правда, для Алексея Комнина всё выглядело не столь фатально, как в начале его правления. Молодой император, спасавший свой народ от самого края пропасти, хорошо оправился от первого поражения от Роберта Гвискара. Полного краха удалось избежать. Помогло и то, что сам Гвискар погиб в походе ещё в 1085 году, всего через два месяца после Григория VII; и то, что кочевые печенеги, чей талант сеять хаос был непревзойдённым, потерпели сокрушительное поражение в 1091 году. Даже турки, самые грозные противники из всех, в последнее время начали проявлять обнадеживающий вкус.
для внутренних распрей. Алексий, внимательно следивший за развитием событий по ту сторону Босфора, явно жаждал извлечь выгоду из их ссор.
В то время как турецкие поселенцы укреплялись вдоль всего побережья Эгейского моря, а один военачальник даже обосновался в Никее, в непосредственной близости от самой Царицы Городов, он с болью осознавал, что возможность возродить империю на Востоке вскоре может быть упущена навсегда. Однако Алексий не мог позволить себе рисковать. Создание армии, достаточно большой для штурма Никеи, не говоря уже о попытке вернуть утраченные провинции за её пределами, потребовало бы изъятия всех резервов из остальной империи. Само существование Константинополя было бы поставлено на карту. Второй Манцикерт, и всё будет потеряно. Именно поэтому, в поисках подкреплений, которые могли бы обеспечить ему разумные шансы на успех, но при этом быть безопасным расходным материалом, взгляд Алексия обратился на Запад.
Урбан же, размышлявший о глобальных масштабах проблем христианского мира, имел свои собственные планы. Конечно, он не меньше Алексея опасался падения Константинополя, ибо разделял мучительную убеждённость василевса в том, что крушение восточного фронта представляет смертельную опасность для всего христианского мира. Однако в то же время он не забыл бы, что именно Григорий двадцатью годами ранее усмотрел в этом же кризисе: симптомы всеобщего беспорядка и происки Антихриста. Таким образом, очевидно, что, хотя великий труд по преобразованию мира уже продвинулся, ему ещё предстояло пройти долгий путь. Будь то попирание христианских границ неверными всадниками, или по претензиям отлучённого от церкви цезаря, или потные возни священника с наложницей, тень всё ещё витала повсюду в падшем мире.