Деус Вульт

18 октября 1095 года, когда рассвет занялся над залами и башнями Клюни, по всему великому монастырю уже ощущалось оживление, даже волнение. Вскоре ожидался гость – и не просто гость. Воистину, аура святости аббатства, да и его происхождение были таковы, что требовался поистине исключительный гость, способный затмить тех, кто ступал по его ковровым плитам. Ангельские монахи Клюни, среди которых были герцоги и кающиеся епископы, редко кому удавалось затмить свет. Впрочем, наблюдая за приготовлениями служителей аббатства и украдкой поглядывая на дорогу на восточном горизонте, они, конечно, не чувствовали, что их достоинство как-то попирается. На самом деле, всё было совсем наоборот. Человек, которого ждали братья, был не чужаком в их обителях. Когда-то он действительно был их «главным приором». Теперь же, больше, чем любой другой клюнийец до него, он являл собой живое доказательство высот, которых может достичь старый прихожанин аббатства.

Прошло пятнадцать лет с момента отъезда Одо в Рим. За это время он проявил себя самым способным, проницательным и преданным последователем Григория. Однако, несмотря на всю свою преданность памяти великого папы, возведшего его в кардинальский сан, Одо был человеком совершенно иных талантов, чем его покровитель, – и это было к лучшему. Время крови и грома прошло. С воцарением антипапы в Латеране, и с тем, что большая часть христианского мира после смерти Григория согласилась признать Климента подлинным наследником Святого Петра, щепотка клюнийского хладнокровия была именно тем, что больше всего требовалось осажденным реформаторам. Подобно аббату Гуго, которого Григорий с печальным и полузавистливым восхищением прозвал «сладкоречивым тираном», Одо был грозным миротворцем: прирождённым хвастуном, сочетавшим исключительную убедительность с железной мерой расчёта и неизменно выходившим победителем. Так, в 1085 году, всего через пять лет кардинальского сана, он стал одним из двух

Веские кандидаты на место Григория и продолжение борьбы с Климентом; поэтому, после избрания своего соперника, он позаботился о том, чтобы встать на сторону нового папы и быть выдвинутым его преемником. Ждать пришлось недолго. Спустя два года после начала нового понтификата престол Святого Петра снова остался вакантным. Одо был избран на его место.

Взяв имя Урбан II, он поставил перед собой великую задачу — завершить то, что Григорий оставил несделанным, и, в первую очередь, раз и навсегда сокрушить власть Климента, антипапы.

Прошло восемь лет, и он был на пути к успеху. Тонко читая людские амбиции и искусно демонстрируя уступки, Урбан обладал вкусом к тактике, сочетающей строгость с осмотрительностью. Решительно ограждая основы реформ и уступая во всём остальном, он сумел закрепить достижения Грегори гораздо эффективнее, чем это когда-либо сделал бы сам Грегори.

«Pedisequis», – презрительно называли его оппоненты: всего лишь лакей, телохранитель, послушно снующий по стопам своего предшественника. Однако это было сделано для того, чтобы спутать показную невозмутимость Урбана с отсутствием инициативы или напористости. На самом деле, не менее, чем Григорий, новый папа обладал величавым нравом. Более того, привычки величия были ему свойственны гораздо больше, чем скромному Гильдебранду: ведь родители Одо были знатными людьми, и он вырос, проникнувшись беспокойными настроениями и стремлениями военного сословия Франции. Конечно, как и подобало человеку, проведшему свои первые годы в замке, его знакомство с передовой далеко не ограничивалось делами Церкви. Урбан II, как и любой другой папа до него, обладал новым поколением рыцарей-капитанов.

Возможно, он и сам в какой-то степени разделял его безжалостность. Подобно тому, как естественным инстинктом любого кастеляна было приумножать собственные земли, отнимая земли у соперников, так и на неизмеримо более обширной арене христианского мира Урбан стремился расширить свою власть, максимально ограничив Генриха и Климента. Безжалостно он использовал каждое унижение императора, каждое поражение – а в последнее время и того, и другого было предостаточно. Восстание в Баварии, непрекращающееся и непримиримое сопротивление графини Матильды и предательство внутри самой королевской семьи – всё это, начиная с расцвета коронации Генриха,

Это подорвало интересы императора. Более того, к 1095 году враги так плотно на него набросились, что наследник Константина и Карла Великого оказался заперт в крошечном уголке западной Ломбардии, не имея возможности даже пересечь Альпы и вернуться на родину.

Урбан, желая этим задеть его, должным образом созвал собор прямо под носом у Генриха, к югу от Милана, в поле за пределами Пьяченцы: города, который, по крайней мере официально, находился в родной епархии антипапы, Равенне.

Целый ряд бывших сторонников Климента, созванных со всего христианского мира, публично подчинились власти Урбана.

Вторая жена Генриха, киевская княжна по имени Евпраксия, столь же неудачно замужняя, как и Берта, также появилась на соборе после того, как её похитили из-под императорской стражи агенты графини Матильды. Сенсационным и, к восторгу и ужасу делегатов, она публично обвинила мужа в организации групповых изнасилований. Затем, в кульминации торжества, Урбан встретился со старшим сыном Генриха, Конрадом, давним мятежником против отца и, по слухам, любовником Евпраксии, и пообещал короновать его императором. Взамен молодой принц безоговорочно поддержал реформаторов. Более того, демонстративно демонстрируя покорность целям Урбана, Конрад даже служил понтифику конюхом, шествуя рядом с папской лошадью и держа её под уздцы. Кто, как мог бы подумать Урбан, теперь педисекуус ?

Неудивительно, что после такой череды успехов он был настолько уверен в своей власти над Италией, что рискнул отправиться в Южную Францию. Более того, как с удовольствием отмечали его сторонники, тот факт, что он пользовался свободой большей части христианского мира, в то время как император оставался унизительно запертым в Ломбардии, сам по себе был ещё одним ошеломляющим подъёмом престижа папы. В ходе поездки Урбана по Франции его ждали новые встречи, которые следовали почти ежедневно: ведь его встречали там с энтузиазмом, даже с восторгом, намного превосходившим даже его собственные ожидания. Отчасти, без сомнения, это отражало тот факт, что он сам был французом, а отчасти – тщательность, с которой был спланирован визит. Однако происходило нечто большее. Со времён краткой поездки Льва IX в Реймс ни один папа не появлялся к северу от Альп – а за эти полвека дела христианского мира сотрясались от вершины до вершины.

дно. Теперь, когда наместник Святого Петра вновь ступил на французскую землю, жители различных княжеств юга, от Бургундии до Аквитании, смогли вынести свой вердикт о событиях последних пятидесяти лет – и делали это с удовольствием. И не только князья и аббаты. Мужчины и женщины, которые когда-то, в тени Тысячелетнего Царства, могли бы стекаться, чтобы увидеть мощи святых в полях, или же уходить в леса, чтобы попытаться жить так, как жили апостолы, теперь собирались, чтобы увидеть Папу. Неудивительно, что за полвека с лишним, прошедшие с 1033 года, движение за мир угасло, как и ересь: ведь и то, и другое, по сути, уже послужило своему делу. Дело тех, кто мечтал о переустройстве падшего мира и требовал очищения от всего, что было наиболее осквернено и запятнано в человеческих делах, теперь стало делом Римской церкви.

И Урбан, отправившись по дороге, ведущей в Клюни, и оглядевшись вокруг тем октябрьским утром 1095 года, несомненно, уловил в увиденном благословенное и могущественное подтверждение: великая миссия его жизни – усмирить самое дикое и освятить самое проклятое – разделялась огромными массами христиан. Более того, несомненные доказательства их усилий были видны ему на протяжении всего пути, ибо повсюду, в недавние времена,

«Места, которые когда-то были пристанищем диких зверей и логовищем разбойников, стали напоминать о имени Бога и почитании святых».

Однако именно вокруг Клюни, пожалуй, из всех других мест Франции, эта великая работа по освоению земель была наиболее ярко выражена: ибо там вырубка лесов, осушение болот и заселение пустошей продолжались непрерывно уже более века, так что тем, кто проезжал мимо, сами поля казались преображёнными. Однако они, в свою очередь, могли лишь намекнуть на истинное чудо, которое всё ещё ожидало паломника; и даже сам Урбан, знакомый с подъездом к своему старому аббатству, наверняка остановил бы коня, взобравшись на восточный холм над Клюни, и замер в изумлении. Ведь там, внизу, перед ним предстало зрелище, не похожее ни на что, виденное им когда-либо: здание, более подходящее для того, чтобы служить символом его трудов, чем любое другое в христианском мире.

Аббат Хью приказал начать работы около двух десятилетий назад.

Необходимость была насущной: ведь на небесах не было предела

К сожалению, в Клуни было немало ангельских голосов, которые могли бы вознести хвалу Богу. Церковь, которая служила местом молитвы братьев аббатства в героические десятилетия до наступления Тысячелетия, уже не соответствовала своему назначению. Пятьдесят монахов за столетие превратились в двести пятьдесят, и их ряды продолжали расти. Поэтому, вместо того чтобы смириться с навязанными ему ограничениями и согласиться на компромисс, недостаточность или отступление, аббат Хью смело принял вызов лицом к лицу. Новая церковь, превосходившая по размерам любую из ранее построенных, с наполовину достроенными крышами, уже возвышавшимися над старой, и рёбрами массивного свода, казалось, вздымающимися и тянущимися к небесам, начала подниматься из долины.

Правда, проекту предстояло ещё много работы, но уже сейчас, даже в нынешнем виде, это величественное сооружение было способно поразить воображение. И, пожалуй, особенно Урбана. Пятнадцать лет назад, когда он отправился из Клюни в Рим, там, где теперь возвышались массивные купола и башни, были лишь наполовину вырытые фундаменты; и Урбан в течение этих пятнадцати лет был занят своим собственным великим трудом реконструкции. Между Вселенской Церковью, которую он, как наследник Святого Петра, должен был перестроить, улучшить и расширить, и церковью, возводимой в Клюни, которая должна была стать «maior ecclesia», или

«главной церкви» христианского мира, разница была, пожалуй, лишь в степени. Как показательно, что Князь Апостолов, тот самый небесный хранитель, к которому Папа, как его земной наместник, естественно обращался за помощью и защитой, был замечен проводящим периодические проверки состояния строительных работ в Клюни. Урбан и аббат Гуго были людьми, объединенными общими амбициями. Их цель как архитекторов:

«жилище для смертных, которое понравилось бы обитателям небес».

Итак, для Папы, вошедшего в огромное пространство, уже построенное строителями, это событие не могло не стать вдохновляющим. Перед ним возвышался огромный, изысканно вырезанный алтарь, сияющий, даже подавляющий, излучающий святость. Над ним висел металлический голубь, а внутри голубя, помещённого в золотое блюдо, хранилось само тело Христа: тот самый освящённый хлеб, который, учитывая масштабы нового расположения мест, теперь можно было преподнести ангельским монахам одним махом. Также и окружение, освещённое потоками семи

Огромные свечи, были одним из беспрецедентной красоты и великолепия: будь то каменная кладка второго великого алтаря, расположенного за первым, или нежная листва, украшавшая могучие капители, или рубиновое мерцание восковых фресок на дальних стенах – всё было призвано вызывать у благоговейного грешника ощущение рая. Тень Страшного суда, преследовавшая воображение Клюни почти два столетия его существования, всё ещё казалась его девственным собратьям тёмной, лежащей над миром; и точно так же, как Одо и Одило, Гуго стремился обеспечить убежище от надвигающихся штормовых волн того ужасного дня. «Ибо мы, брошенные на моря этого мира, всегда должны стремиться избегать течений этой жизни».

Однако, по правде говоря, как гласило само великолепие главной экклесии , положение христианского народа неизмеримо изменилось с момента основания аббатства. Ведь в те времена, когда в Клюни не было ничего, кроме герцогского охотничьего домика, многим казалось, что сам христианский мир находится на грани полного затопления, навсегда потерян под потоками крови и огня, которые так долго и с такой яростью обрушивались на него. Более того, ещё в 972 году один из аббатов монастыря, предшественник Одило, был похищен сарацинскими разбойниками и удерживался с целью получения выкупа. Однако столетие спустя, казалось, сердце христианского мира раз и навсегда защищено от языческих посягательств.

Бывшие рассадники язычества давно уже были отвоеваны для Креста. По затенённым елями тропам Северного пути, где недавно развешивали на деревьях жертвоприношения Одину, паломники теперь шли, чтобы склонить головы перед могилой святого мученика Олафа; вдоль Дуная венгры, всё ещё бродившие по его берегам с шатрами или камышовыми шатрами для строительства хижин, как это делали их предки, теперь боялись разбить лагерь слишком далеко от церкви, опасаясь быть оштрафованными или проклятыми святым. Действительно, человек мог пройти тысячу миль от Клюни, тысячу миль и даже больше, и всё равно не пересечь границы христианского мира.

Конечно, ему сначала нужно было бы отправиться в правильном направлении. Не все бывшие разрушители Церкви раскаялись в своих деяниях. Если Клюни действительно был, как сказал Урбан, «светом мира», то, по общему признанию, оставались и некоторые тёмные области, куда его лучи не проникали. Сам аббат Гуго, в письме к

Сарацинский правитель Испании, выдвигавший аргумент о том, что Мухаммед был посланником дьявола, обнаружил, что его письма были приняты далеко не с восторгом». Его миссионеры тоже. Например, в 1074 году, после того как монах из Клюни отправился в Аль-Андалус и предложил пройти сквозь огонь, если его слушатели откажутся от своей ереси, сарацины презрительно уклонились от вызова. Тогда монах, в глубоком негодовании, «отряхнул прах с ног своих, повернулся и отправился обратно в свой монастырь».