Он забыл привести достаточное количество войск, чтобы запугать римлян, которые не желали менять епископов. «Вместо свечей они встретили короля копьями; вместо поющих клириков – вооружёнными воинами; вместо хвалебных гимнов – упреками; вместо аплодисментов – рыданиями». Григорий, глядя на лагерь врага с зубцов замка Сант-Анджело, мрачной крепости прямо напротив собора Святого Петра, мог позволить себе вздохнуть с облегчением. К июню, когда римские болота замерцали от палящего зноя, королевская армия начала собирать вещи.

Но как долго Генрих будет отсутствовать? И если он вернётся в новом году, да ещё и с достаточными силами, чтобы запугать римлян, – что тогда? Хотя Григорий и воодушевлялся твёрдой поддержкой своей паствы, он едва ли мог не думать о разочаровывающем отсутствии поддержки со стороны тех, кто, возможно, был более подготовлен, чтобы обнажить мечи для его защиты. Правда, графиня Матильда, всегда верная, всегда доблестная, отказалась подчиниться своему кузену-царевичу; но её сопротивление фактически ограничилось тем, что она укрылась в своих апеннинских крепостях, в то время как её владения на равнине систематически грабили. Действительно, в Италии был только один полководец, действительно способный смягчить угрозу, исходящую от Генриха: тот самый принц, чью поддержку Григорию стоило так долго задирать нос всего год назад. Однако Роберт Гвискар, несмотря на всё более отчаянные призывы, поступавшие к нему из Латеранского дворца, проявил явное нежелание встать на сторону своего сюзерена: его, как и прежде, заботили только его собственные перспективы. Герцог Апулии всегда стремился к воплощению своих мечтаний, и к лету 1081 года они достигли поистине грандиозных масштабов. Вместо того чтобы идти на войну с Генрихом, Гвискар был занят своей самой эффектной и эффектной затеей: вторжением в Византийскую империю.

Конечно, амбициозный проект, но, тем не менее, не совсем тщеславный. Прошло семь лет с момента провала запланированного Григорием похода на Константинополь, а судьба Нового Рима всё ещё оставалась на грани краха: «Империя была почти на последнем издыхании». Пока турки продолжали расчленять её азиатские провинции, новая волна захватчиков, неисправимых дикарей…

Печенеги прибыли, чтобы затемнить северные границы, в то время как в самой столице казна и казармы были почти пусты. Деморализованным византийцам казалось, что «ни одно государство на памяти живущих не познало такой глубины нищеты». Их крах казался почти полным.

Однако Гвискар, даже когда его ноздри жадно раздувались от запаха крови, доносившегося до него с другой стороны Адриатики, также беспокоился, что возможность совершить убийство может ускользнуть от него.

В Константинополе после утомительной смены императоров, в ходе которой на престол за неполные двадцать лет претендовало не менее семи претендентов, в результате очередного переворота к власти пришел молодой генерал.

Однако, в отличие от своих предшественников, Алексей Комнин был человеком выдающихся политических и военных талантов: императором, который, если бы ему дали хоть малейший шанс, мог бы даже поставить империю на ноги. Гвискар, решив не давать Алексею ни малейшего шанса, нанёс удар со всей своей мощью и молниеносностью. В июне, переправившись через Адриатику, он осадил албанскую прибрежную крепость Дураццо. В октябре, подвергшись нападению византийского подкрепления во главе с самим василевсом , включавшего в свои ряды значительный отряд английских варягов, естественно жаждущих мести соотечественникам своего победителя, он одержал сокрушительную победу. Англичане, укрывшиеся в церкви, были благополучно и безжалостно сожжены Робертом. Вскоре после этого и сам Дураццо попал в его руки. Казалось, норманны были на грани очередного завоевания.

Но Алексий ещё не закончил. Вернувшись к проверенной временем византийской стратегии, он лихорадочно извлёк те немногие оставшиеся у него сокровища и отправил их Генриху. «И так он подстрекал германского короля к вражде с Робертом». Одновременно он начал подстрекать восстание в Апулии, и с таким успехом, что Гвискар, столкнувшись с перспективой потери своей власти, не имел иного выбора, кроме как отказаться от всех своих мечтаний о завоевании Константинополя и поспешить обратно в Италию. В течение следующих двух лет, будучи занят подавлением мятежа в своём собственном герцогстве, у него не будет свободных резервов для отправки Григорию — и это несмотря на то, что Генрих, субсидируемый византийским золотом, к тому времени уже постоянно присутствовал в Италии, представляя собой постоянную угрозу для

Норманны, как и сам Папа. Правда, сам Рим, защищённый своими древними стенами, продолжал сопротивляться всем его попыткам взять его, блокадам и штурмам; но к 1083 году, после трёх лет периодической осады, давление начало сказываться. И вдруг, 3 июня, случилась катастрофа. В укреплениях, окружавших Ватикан, образовалась брешь, отделявшая город от остального города через Тибр; войска Генриха хлынули через пролом; собор Святого Петра был захвачен. Григорий, стоя на зубчатых стенах Сант-Анджело, был вынужден в бессильном ужасе наблюдать, как его великий враг завладевает святейшей святыней христианского мира: последним пристанищем Князя Апостолов.

Это был, казалось бы, решающий момент: ничто, казалось, не мешало Генриху короноваться императором. Однако король, несмотря на взятие собора Святого Петра и присутствие Гвиберта, готового оказать императорские почести, всё ещё колебался. Несмотря на ругань его любимых епископов, именно Григорий, по мнению широких масс христиан, и прежде всего римлян, оставался единственным истинным папой. Поэтому, вместо того, чтобы навязывать коронацию, которую его враги могли бы счесть незаконной, и в надежде полностью завладеть всё ещё непокорным Римом, Генрих искал компромисса.

Как и прежде, человеком, которому было поручено попытаться договориться, был этот инстинктивный миротворец, аббат Клюни: ведь Гуго, среди всех потрясений и бедствий, последовавших за Каноссой, каким-то образом умудрялся сохранять присутствие в обоих лагерях. Действительно, с 1080 года, когда Григорий написал ему, спрашивая, не может ли он рекомендовать кого-нибудь на кардинальский сан, при папском дворе постоянно присутствовал Клюни: ведь предложенный кандидат, француз по имени Одо, был вторым лицом в аббатстве, его «главным приором». Но в 1083 году, в отличие от 1077 года, попытки Гуго примирить были обречены на провал: Григорий выгнал его. Однако всего несколько месяцев спустя, когда петля Генриха вокруг Рима продолжала сжиматься, а череда умело направленных взяток начала наконец сдерживать сопротивление города, даже Григорий начал подозревать, что ситуация может быть предопределена. К осени именно Папа надеялся начать переговоры. Тем не менее, стороны по-прежнему оставались порознь. В ноябре того же года, когда Григорий отправил Одо для обсуждения условий, Генрих был настолько разгневан тем, что, по его мнению, продолжалось

негибкость папской позиции привела к тому, что он на короткое время бросил кардинала в тюрьму.

Однако вскоре королевское давление начало спадать, и с приходом нового года Генрих мог позволить себе расслабиться. То, что прежде было лишь ручейком отступничества из рядов сторонников Григория, быстро превратилось в поток. Дьяконы, папские чиновники, даже отдельные кардиналы – все переходили на сторону Генриха. Что ещё важнее, большинство римлян наконец-то было готово отказаться и от своего епископа. 21 марта 1084 года группа из них открыла засовы ворот своего города, и Генрих, после четырёх лет ожидания, наконец въехал в свою древнюю столицу. И он был не единственным, кто претендовал на долгожданное наследство. В конце концов, пока Григорий всё ещё был заперт в замке Сант-Анджело, Латеранский дворец пустовал: идеальная возможность для нового арендатора. Так, всего через три дня после вступления Генриха в Рим, Гвиберт принял имя Климент III и был официально возведён на папский престол. Вскоре после этого, на Пасху, настала очередь Генриха быть удостоенным самого грандиозного из повышений. Окружённый Святым Копьём, этой древней реликвией ужасной силы, он был сначала помазан Климентом, а затем, на следующий день, коронован императором: наследник Карла Великого, Оттона Великого, своего собственного отца. Рим, после ожидания многих десятилетий, мог снова приветствовать посвящённого Цезаря.

Но ненадолго. Когда Генрих, решив раз и навсегда покончить с Григорием, уже приступил к осаде замка Сант-Анджело, с юга пришли тревожные вести. Роберт Гвискар и его брат, граф Рожер Сицилийский, наконец-то выступили в поход. Новый император, получив коронацию, ради которой и прибыл в Рим, решил не задерживаться. Его побег, как и побег антипапы, оказался как нельзя кстати. Спустя всего три дня после их поспешного отъезда из столицы, нормандские всадники уже с грохотом подступали к городским стенам. Римляне, с ужасом взирая на надвигающуюся огромную армию, включавшую не только мощный ударный отряд рыцарей, но и сарацинов, набранных с Сицилии, держали свои ворота намертво запертыми и корчились в нерешительности.

Оставленные своим императором, и слишком хорошо осознающие судьбу Отвилей

Имея устрашающую репутацию, они опасались худшего — и правильно делали.

Ведь Гвискар уже начал терять терпение. После трёх дней ожидания

Он должным образом возглавил ночной штурм и проложил себе путь в город. Григория, вырвавшегося из замка Сант-Анджело, с триумфом привели в Латеран, но пока он праздновал свое освобождение роскошной благодарственной мессой, его освободители-норманны уже обирали его паству до самых костей. Наконец, после трех ужасных дней, отчаявшиеся римляне попытались дать отпор, но в итоге были не только перебиты, но и ограблены. Григорию, глядя с Латеранского сквера, пришлось вытерпеть зрелище своего любимого города, охваченного огнем. Никогда прежде столица христианского мира не подвергалась столь жестокому, столь разрушительному и столь тотальному разграблению. Самые ужасные злодеяния, как сообщалось, были совершены сарацинами графа Рожера.

Такова была участь, которую Григорий, наследник Святого Петра, навлек на последнее пристанище апостола: быть разграбленным неверными. Когда дым наконец начал рассеиваться, а кровь на улицах высыхать, даже самому папе стало совершенно очевидно, что его положение в разрушенном городе стало непрочным: проклятия и сжатые кулаки людей, некогда его самых верных сторонников, не позволяли ему оставаться в Риме без защиты Отвилей.

Соответственно, когда Гвискар отбыл в конце июля, у него не оставалось иного выбора, кроме как отправиться вместе с ним. Григорий, подобно папе Льву после Чивитате, теперь фактически был пленником норманнов. Более того, его поражение казалось ещё более полным, чем поражение Льва. Всё, за что он когда-либо боролся, казалось, было разрушено. Его великий противник, коронованный с триумфом императором, всё ещё восседал на троне Рейха . Вернувшись в Рим, как только Григорий покинул город, проныра Климент снова ускользнул в Латеранские ворота. Сам Григорий, обосновавшийся у Гвискара в казармах к югу от Амальфи, в глубине души понимал, что его положение сильно унизили и опозорили. В письме, адресованном просто «Верным», он мрачно пытался разобраться во всём этом. «С тех пор, как промыслом Божьим мать-церковь возвела меня на апостольский престол», – заверял он христианский народ,

«Я был глубоко недостоин и, как мне ни хотелось этого, Бог мне свидетель, но величайшей моей заботой было то, чтобы святая церковь, невеста Христова, наша госпожа и мать, вернулась к своей истинной славе и стала свободной, целомудренной и католической».

Но поскольку это совершенно не понравилось древнему врагу, он вооружил своих членов против нас, чтобы перевернуть всё вверх дном». Конечно, той же зимой, внезапно и смертельно заболев, Григорий не сомневался, что мир действительно находится в тени Антихриста. Никто другой

Объяснение бедствий, постигших его и его великое дело, казалось возможным. «Я возлюбил правду», – заявил он 25 мая,

«И я возненавидел беззаконие, поэтому умираю в изгнании». Это были последние слова, которые он когда-либо произнес.

Однако тень Антихриста была далеко не так широка, как мрачно полагал Григорий, лежащий на смертном одре. Время показало, что его понтификат, отнюдь не привёл к разрушению libertas Церкви, её свободы, а, напротив, послужил её укреплению и многому другому, без какой-либо возможности возврата. Огромные массы христиан, несмотря на беспрецедентные потрясения предыдущего десятилетия – а может быть, и благодаря им – оставались не менее преданными делу реформ, чем когда-либо; как и многие выдающиеся лидеры Церкви, будь то кардиналы, епископы или аббаты; и по-прежнему при дворах великих князей по всему христианскому миру неподражаемое сочетание поучений и ободрения Григория продолжало звучать. Даже в самом Рейхе , где триумф Генриха казался окончательным, реальность была несколько иной. Дело реформ в Германии, как обнаружил кардинал Одо, прибыв туда в конце 1084 года в качестве легата Григория, действительно пустило глубокие корни. «О чём ещё говорят даже в женских прядильнях и среди ремесленников?»

«Мастерские?» — воскликнул один монах, враждебно настроенный по отношению к Григорию, еще в 1075 году. Прошло десятилетие, и разговоры стали еще громче.

Итак, бедствия, ознаменовавшие конец самого важного за многие века понтификата, не стали предвестником пришествия Антихриста. Напротив, многое из того, чего Григорий так титанически и бурно трудился, более чем переживёт его кончину. В качестве подтверждения этого, если бы ему только доставило весть об этом сверхъестественное видение или ангельский посланник, умирающий папа мог бы указать на знаменательный триумф: доказательство того, что Всевышний действительно всё ещё благоволит христианскому миру. Ибо 25 мая 1085 года, в самый день смерти Григория, христианское оружие одержало славную и долгожданную победу.

Врата, закрытые для них на протяжении многих веков, наконец распахнулись. Святой город был возвращён Вселенской Церкви. И вновь, как и много лет назад, на скалистых стенах Толедо торжественно водрузился крест.